В итоге из больницы нас забирает Лиам.

Весь вечер и половину следующего дня я пребываю в своем привычном состоянии тихого кипения. В голове раз за разом всплывает дурацкая идея исчезновения «по-английски» — хочется проучить обоих сразу, скрыться в тумане и заставить их понервничать.

Ни о каком походе в MSG не может быть и речи. Я даже близко не собираюсь подходить к этой арене, о чем и сообщаю Шону в обед. Коротко, сухо, без тени извинений.

Последние два месяца он сам не свой, а я, избалованная его вечным желанием угодить, к такому холоду не привыкла.

Сегодня — вечер боя.

И чем ближе час икс, тем сильнее я напоминаю заведенную куклу. Бесконечно меряю шагами дом, пытаясь унять дрожь в коленях и замаливая каждый сустав, лишь бы это предчувствие катастрофы наконец отпустило.

— Мамуль, можно мне с тобой к папе поехать?

— Я не поеду, мармеладка, — произношу, склоняясь над дочкой, чтобы заправить непослушную прядь за ушко. — А ты еще слишком маленькая для такого...

Дуется.

— По правде говоря, — делаю вид, что раскрываю секретный секрет мирового масштаба, шепчу, понизив голос, — я и сама для такого маленькая. Очень боюсь на такое смотреть.

— Мамуль, но тогда он будет один. Кто его пожалеет?

Собираюсь заверить, что у него есть его сучка Грита, и, пока подбираю слова для ребенка, малышка меня опережает.

— Ему же больно будет. Мамуль, привези его домой, пожалуйста. Я буду дуть на ранки и мазать их щиплющей ваткой.

Смотрю в карие глаза маленького дирижера моей жизнью, удивляясь, какая она всё-таки взрослая не по возрасту. Очень хочется верить, что в ее воспитании мы с Ли всё делали правильно и она никогда не совершит и половины моих ошибок.

— Пожалуйста. И тогда мне не нужен праздник.

Финальный взмах дирижерской палочки — и аккорд.

Ну как можно быть такой везучей сволочью? Или это наше семейное — прощать ему всё и всегда?

Вспоминаю переломные моменты после боя, когда Матвей еще пышет силой и движется на остаточном адреналиновом подзаряде. А потом — бац, и он превращается в неподъемный мешок с костями. Мышечная дисфункция скручивает тело, и он не в состоянии самостоятельно переодеться.

Учла ли это Ингрид, планируя дальнейшую увеселительную программу? Или ориентация строго на Уварова, который после поединков вливает в себя гремучую смесь из эспрессо, энергетиков и ударных доз обезболивающих, лишь бы поддержать иллюзию бодрости?

Она ведь ждет триумфального праздника, а получит изломанного человека, которому нужно не шампанское, а ледяная ванна и тишина.

Не хочу, но проваливаюсь в воспоминания: как тащила к кровати его неподъемную тушу, как плакала над разбитым лицом и чернеющими синяками.

Эмми смотрит на меня своим невыносимым «котячьим» взглядом, пробуждая жалость к этому куску... даже не знаю чего.

Если мармеладка смогла его простить и просит о встрече такой высокой для ребенка ценой, разве я вправе отказать?

— Хорошо, Эмс. Но обещать ничего не буду.

Предугадать финал этой ночи невозможно.

Даже если Аристов решит кинуть свою «девушку» — боже, как же мерзко это звучит, — вместе с ее драгоценной семьей, не факт, что согласится приехать к нам.

В один из последних разговоров Матвей четко дал понять: он не хочет, чтобы дочь видела его сразу после боя. Сказал, что ему может понадобиться несколько дней, пока лицо снова не станет похожим на человеческое.

Среди всех моих нервозных будней этот — самый дерганый.

Я уже несколько раз успела сменить образ и переделать макияж, невольно вспоминая свой первый поход в «Лужники».

Тогда точно так же валялись горы вещей и пайеток.

Точно так же между нами было всё непонятно.

Около пяти вечера, прочитав мое сообщение: «Я передумала. Заедешь за мной? Я почти готова», — слышу звонок.

Подключаю громкую связь, продолжая расчесывать щеточкой ресницы.

В динамике — бодрый голос Шона.

— Привет, Ми.

Направляюсь в прихожую, в последний раз мазнув взглядом по отражению: простое маленькое черное платье, ничего лишнего.

— Я готова. Ты уже приехал?

Спустя несколько секунд из динамика вылетает короткий лающий смешок, от которого у меня холодеет внутри.

— Куда это ты собралась, детка?

— Как куда? В «Мэдисон-сквер-гарден». Шоу вот-вот начнется. Нам нужно торопиться, если не хотим опоздать.

— А, ты не в курсе... — роняет он сухо, и я почти вижу его пренебрежительную ухмылку. — Тебя там не ждут, Ми. Аристов лично сказал, что делать тебе здесь нечего. Особенно после твоей ссоры с Ингрид.

Шон снова смеется, проходясь по ушам режущим звуком.

— Я иду один. Как бы ни закончился бой, потом мы едем на тусовку, это затянется допоздна. Но завтра, если ты наконец найдешь для меня время, можем увидеться. Не расстраивайся, Ми. У него сегодня что-то вроде выхода на пенсию, его право решать, с кем и как его проводить.

Мир перед глазами на мгновение сереет.

— Он сам просил... чтобы меня не было?

Шон медлит, но не смягчается ни на йоту.

— Ладно, Ми, я пошел. Меня ждут. В следующий раз, детка. И постарайся помириться с Ингрид — сама понимаешь, у нас с Дейвом тесное сотрудничество.

Стою как вкопанная, с телефоном в руке, и не знаю, как быть дальше.

Тело пробивает до дрожи внутри. В запертом когда-то шкафу с грохотом оживают скелеты, ломая кости о плотно пригнанные дверцы.

По дороге в спальню с психом дергаю бегунок, вырывая собачку из пазов молнии.

— Какая же ты скотина... Ненавижу тебя, Аристов! Как же я тебя ненавижу! — ору в подхваченную с кровати подушку, надрывая голосовые связки, пока крик не превращается в хрип.

Я дошла до края. До той самой пропасти, за которой — пустота.

Дура. Всю жизнь ставкой на него сделала. Каждая минута, каждое решение — жертва на алтаре этого человека.

Мне там нечего делать? Мне?!

Готова убить его собственноручно.

Савин — трепло и подонок, но слить то видео и похоронить карьеру Матвея он мог одним кликом. Если бы не мое вмешательство... если бы не проклятая роль спасительницы.

Грызу губы, проклиная собственное благородство.

Надо было позволить Савелию пропустить Матвея через мясорубку.

Да пусть бы он там сгнил за решеткой, неблагодарная бошка, чертов Моай!

Воротник платья внезапно становится удушающе тугим.

Я задыхаюсь.

Разъяренной фурией лечу в гардеробную, где варварски разрезаю маникюрными ножницами на себе черный велюр.

Безнадежно испорченная ткань с треском рвется под пальцами.

Следом — ванная.

Плещу ледяной водой в лицо, размазывая и без того потекший макияж, будто вместе с ним получится смыть всю свою слабость.

Сама себя пугаюсь.

В зеркале — не человек.

В глазах — такая тьма, что в ней можно не только врагов топить, но и самой не выплыть.

Я не знаю как, но сделаю всё, чтобы он проиграл. Сорву бой. Выжгу его триумф так же, как он выжег мою душу.

Почему платить за всё должна только я?

Почему только моя карьера и жизнь лежат в руинах?

Сейчас я чувствую, как уплотняется моя кожа, нарастает броня такой толщины, которую не пробить ничем.

Слишком долго я была удобной, послушной и угодливой для всех без разбора.

В состоянии аффекта с силой луплю рукой по мраморному пьедесталу раковины.

Боль отрезвляет, но не останавливает.

Снова несусь в гардероб, хватаю первый попавшийся спортивный костюм — безликий, серый, с глубоким капюшоном.

Ты подавишься своим самодурством, Аристов. Клянусь тебе!

Я вытрясу из тебя всё, что ты мне задолжал, и пусть после этого хоть весь «Мэдисон-сквер-гарден» взлетит на воздух.

Срываю с вешалки сумочку и вылетаю из квартиры, даже не потрудившись закрыть дверь.

Не ждут меня там?

Трижды "ха". Придурок.

32

Вселенское равновесие будто на моей стороне. Такси удается поймать сходу, хотя я вылетела в самый час пик.