— Вот и умница, — Шон чуть сильнее сжимает мою ладонь в знак поддержки. Замкнутое пространство салона больше не давит. — Хорошая речь. Всё чётко и по делу, без лишней воды. Без победителей и проигравших.

Он прерывается, явно сбивая градус напряжения, и в его глазах мелькает озорство.

— Кстати, значит ли это, что мы можем рассчитывать на крутые фотки и автографы от… Алеки’я Уваро’ва?

Прыскаю, не в силах сдержаться. То, как Шо коверкает имя и фамилию Лёшки, звучит слишком нелепо и смешно. Мандраж отступает, сменяясь чем-то больше похожим на предвкушение.

— Ничего не обещаю, но постараюсь договориться, — отвечать получается уже более жизнерадостно.

Особенно если учесть, что мой смех продолжает громыхать по всему салону, вызывая недоумение во взгляде шафера. Его реакция понятна. Едва ли он понимает хоть слово по-русски, но интонации, видимо, универсальны.

Такси сворачивает ближе к арене, где гул толпы просачивается даже сквозь закрытые окна. Огромные экраны Мэдисон-сквер-гарден, транслирующие анонсы предстоящих поединков, вспыхивают, заливая салон синим неоновым светом. Прямо перед нами появляется сосредоточенное лицо Лёшки.

Он изменился, стал жёстче…

Или мне так кажется?

Я машинально выпрямляюсь, будто он может увидеть меня сквозь стекло и расстояние прямо с экрана. Глупость. Но тело реагирует раньше разума.

Лёшка здесь…

Дед будет рядом. Продолжаю себя настраивать.

Он всегда рядом, когда дело касается его учеников.

Я пытаюсь представить эту встречу. Он стоит у клетки, сложив руки за спиной. Седина стала гуще. Тот же цепкий, безжалостный взгляд. Он меня замечает. Узнаёт. Повисает пауза.

И что дальше?

Отвернётся?

Или кивнёт?

Горячая ладонь медленно поднимается от колена к подолу юбки, вырывая меня из мыслей. Мягкие подушечки пальцев настойчиво сминают ткань, требуя внимания.

— Хочу тебя, Ми. Останешься? — шёпот Шона бьёт в самую шею, обжигает, заставляя задрожать. — Я дико соскучился.

Мы обручены, до алтаря — пара шагов, но общие ночи для нас пока непозволительная роскошь. Я не готова впускать его в наш с Эмми мир так резко. Дочь — как губка, она впитывает всё. И я не знаю, как объяснить пока ещё трёхлетке, почему «этот дядя» спит в маминой кровати.

Было бы проще выдохнуть: «Потому что папа и мама должны спать рядом». Но Шон ей не отец.

Врать — подло, а говорить правду — слишком рано. Миллер предложил удочерение в позапрошлый понедельник, готов забрать нас обеих под свою полную опеку. Предложение щедрое, наверное, мне стоит вести себя благодарнее и радоваться, однако внутри меня всё ещё натянуты нервы. Я не могу просто повернуть ключ в замке спальни, отгораживаясь от ребёнка.

Он ведёт рукой выше, заигрывая, и я едва сдерживаю желание согласиться, понимая, что голова мешает телу просто наслаждаться моментом.

— Ну всё. Приехали, — негромко произносит Шон, когда машина плавно замирает у 31-й улицы, в стороне от бурлящего потока Седьмой авеню.

Город за окном кажется громче, чем обычно. Камеры, вспышки, выкрики, чьи-то восторженные визги. Люди, которые не нуждаются в представлении: бизнесмены, банкиры, селебрити — прячут лица от объективов.

Я глубоко вдыхаю, чувствуя, как мохер лонгслива едва заметно щекочет кожу. Сердце всё в том же ритме отбивает чечётку, но теперь в ней меньше паники и больше решимости.

Пора.

Пора выйти не только из машины.

Пора выйти из затяжного молчания.

Я провожу ладонью по юбке, проверяя, на месте ли складки, по пиджаку, ощущая под пальцами плотную ткань — мой личный доспех. Двенадцатисантиметровые шпильки устойчиво упираются в коврик салона.

Для примы это всего лишь другая сцена.

Другой свет.

Другие зрители.

— Готова? — тихо спрашивает Шон.

Нет.

— Да, — отвечаю ему я.

Дверца открывается, и прохладный майский воздух мегаполиса касается щёк, приводя в чувства.

Вот она — моя дорожка из жёлтого кирпича, ведущая прямиком в зону радиации.

И на этот раз я не собираюсь бежать.

6

Как и всегда, блистая манерами английского лорда, Шон выходит первым, манерно поправив манжеты сорочки, торчащей из-под пиджака. Обходит машину и, распахнув дверь, протягивает ладонь, помогая мне выбраться. После чего следует едва заметное касание тыльной стороны моей ладони: его губы греют и успокаивают лучше чая с ромашкой и пустырником. Подобная демонстрация трепета — его негласный сигнал: «Я рядом».

Но даже эта нежная забота не спасает от неприятно сгущающегося официоза. У VIP South Entrance (южного входа) нет места случайным прохожим или фанатам в помятых футболках. Под строгим навесом — только чёрные седаны и люди, чей статус считывается по безупречному крою пальто.

Разница между моими воспоминаниями о «Лужниках» и МСГ — колоссальная. Никаких парней с пивом в пластике, норовящих заехать тебе локтем в бок. Здесь царит совершенно иная, рафинированная агрессия.

Пройдя через автоматические двери, суета Манхэттена мгновенно отсекается. Вместо гула толпы — приглушённые голоса охраны и мягкий свет холла. Шон уверенно ведёт меня к лифтам Event Level (самый престижный уровень стадиона), в обход прохода к общим трибунам.

— Мистер Миллер, мисс Меченикова, добро пожаловать, — учтиво произносит хостес, коверкая мою фамилию на американский лад.

В уши бьёт звук лазерного луча, поглощающего данные наших приглашений. А я улыбаюсь: через каких-то три месяца и моя фамилия будет Миллер. Прикрываю глаза, стараясь придать лицу серьёзный вид, но, прокрутив внушительный камень на кольце, улыбка снова расплывается — её не скрыть.

Писк лазерного считывателя перестаёт неприятно резать уши.

— Ты чего? — Шон тоже улыбается игриво, постреливая глазами.

— Фамилию твою примерила.

— И как? — тёплые губы снова касаются тыльной стороны ладони.

— Нравится… И ты нравишься.

Мы входим в кабину просторного лифта, где уже расположились те, ради кого Шон сегодня готов прыгнуть выше головы. В замкнутом пространстве, пахнущем дорогим табаком и селективным парфюмом, концентрация власти зашкаливает. Как и моя мигрень, собственно — каждый раз одно и то же: от резких запахов выносит виски и затылок.

Дейв Ли Нельсон вальяжно подпирает зеркальную стенку, едва заметно кивая Шону — жест достаточно покровительственный. Меня же он удостаивает почти ленивым снисхождением и сальным взглядом, задерживаясь на ступнях, коленях и груди. Хочется прикрыться, но я выдерживаю.

Рядом с ним стоит чета Коэнов и ещё несколько коллег. Все до одной женщины — настоящие хищницы Пятой авеню, затянутые в кашемир стоимостью в небольшую квартиру. Их взгляды тоже приятными не являются — мгновенно впиваются в меня и мой образ, вызывая жжение.

Вместо простого приветствия у нас тут игры в гляделки, рентген в режиме онлайн. Они оглядывают мой костюм так же прицельно, как парой минут ранее были отсканированы наши с Шо QR-коды — от новых лабутенов, красиво сидящих на моих длинных стройных ногах (спасибо профессии), до того, как просвечивается тонкая вязка лонгслива.

В их глазах я — всего лишь дорогой трофей на руке амбициозного Миллера, красивая картинка, у которой нет права на ошибку. Расстроена ли я этим фактом? Не-а, ни чуть.

Двери лифта бесшумно смыкаются, унося нас в самый фундамент арены — в святая святых МСГ. В зеркальном отражении я вижу Шона: он уверенно поправляет запонки, купленные мной в той же лавке С.Т. Дюпон, в которой я когда-то покупала подобные своему отцу. Шон заявил, что это лучший подарок в его жизни. Сомневаюсь, конечно, что это так — и меня сложно за это винить: родители подарили ему По’рше.

Я скучаю по своим…

Так, тормози, Мирка. Нельзя сейчас вспоминать. На тебе не водостойкая тушь.

Напоминаю себе в сотый раз за этот ностальгический день. Мой нервный вздох не остаётся без внимания чуткого Шо — маска успеха на его лице выглядит как никогда триумфально, а едва наши глаза встречаются, он начинает мне улыбаться. Тепло-тепло. Даже моя ледяная рука, зажатая в его, медленно, но верно начинает оттаивать.