Пока лифт несёт нас вниз, я кожей чувствую «коллегиальное» оценивание. Липкие взгляды, скользящие по моим открытым ногам по десятому разу. В их мире одежда — это ценник, говорящий о статусе, а молчание — способ показать зубы.
На уровне, где мы выходим, дышать легче не становится… хотя нет, вру. Тут вонь коктейля из дорогого селектива разбавляет спасительный аромат свежесваренного эспрессо.
Проходя через премиальный лаунж с матовыми стенами и официантами, чьи движения отточены до автоматизма, женская половина нашей делегации уже вовсю делится свежими сплетнями с Пятой авеню, попутно принимая коллективное решение заказать по бокалу премиального игристого.
— Mi-ira, my dear, you're looking quite daring today (Ми-и-ра, моя дорогая, ты выглядишь довольно рискованно сегодня ),— произносит подошедшая уже с напитками для себя и мужа миссис Нельсон, одаривая меня «доброжелательной» улыбкой, в которой тепла не больше, чем в кубике льда, который бармен совсем недавно со звяканьем опустил в бурбон её супруга. — I can see Sean has a real eye for high-return investments. And looking at you tonight, I’m sure Dave will find his arguments... very persuasive (Я вижу, у Шона настоящий глаз на инвестиции с высокой доходностью. И глядя на тебя сегодня, я уверена, Дейв сочтет его аргументы... очень убедительными ).
Я вежливо улыбаюсь в ответ, пропуская мимо ушей её колкость. Внутри всё кипит, конечно.
Пару лет назад Миллер ухаживал за дочкой Нельсонов — не знаю, что там у них случилось: Шон не рассказывал, а вникать желания не было.
Двусмысленное приветствие Пенелопы никак не укладывается в голове. Если бы я не была уверена, что весь присутствующий здесь «прайд» консервативен до мозга костей, я бы прямо сейчас засомневалась: не являются ли члены «благочестивого» семейства Нельсонов фанатами закрытых свингер-пати? Уж больно фраза миссис Н смахивает на недвусмысленный намёк. Словно она лично даёт добро своему муженьку на дегустацию моего «благородного мясца».
Брр… Бред же. Шон никогда этого не допустит — это всё игра моих расшатанных нервов.
Пальцы крепче сжимают «VOGUE». Мне безумно хочется треснуть им по лицу эту самодурку. Прямо здесь, под прицелом камер и оценивающих взглядов местных сливок общества.
Эти женщины даже не догадываются, что под моим «рискованным» нарядом спрятано нечто поважнее кружевного белья. Которое, видимо, и стало соринкой, влетевшей в глаз миссис Н и остальных. Я не страдаю избытком самомнения — я просто умею считать, и в этом зале сочетание стати, лица и острого ума делает мой вес критическим. Конкуренции нет.
Есть почтенные дамы с плывущими силуэтами и лицами, натянутыми до предела умелыми руками косметологов. Есть звонкие «модельки», чей интеллектуальный максимум — выбор заправки к салату. Единственная, кто мог бы составить мне партию, — двадцатилетняя Ингрид Нельсон, но она, на мой взгляд, ещё слишком «зелёная». В её глазах — капризный блеск избалованного ребёнка, а не мудрость женщины, знающей цену каждому своему шагу. Может, поэтому у них с моим Шо не вышло: ему женщина нужна рядом, а не девочка.
Пока хищницы сканируют глубину разреза на моём бедре, я уже просчитала их на три хода вперёд. И это — оружие поопаснее разреза на юбке.
Они видят лишь обёртку, которую хотят разодрать, не предполагая, как на самом деле мне плевать на их мнение. Так что удачи, Пенелопа, не сломай только свои наманикюренные коготки.
Шон не даёт мне задерживаться у бара — и слава богу. Свой красивый резной «рокс» синего Джона Уокера я успеваю урвать. А участвовать в сомнительных разговорах со светскими хищницами желания нет. В первую очередь я здесь ради Миллера. А его цель — наша ложа, где уже размещается мишень моей амбициозной пары.
Шо ведёт меня туда с решимостью слона, идущего к водопою, прикрытой лоском безупречного кроя и аурой человека, который привык брать от этой жизни всё. Мы устраиваемся так близко к октагону, что кажется, будто можно дотянуться рукой до стальной сетки и почувствовать её холод.
Стоит нам войти в зону размещения, как пространство вокруг взрывается. После стерильной, почти кладбищенской тишины холла на меня обрушивается слепящий свет прожекторов. Удар такой силы, что, кажется, можно повредить сетчатку. По ощущениям, в моём случае это тянет на полноценную электроофтальмию — иначе как объяснить, что в глазах резко темнеет, а когда проясняется, всё плывёт, как от яркой сварки, вспыхивая картинками из прошлого.
Это мерзопакостное ощущение песка под веками мешает жить. К сказочным ощущениям «Сахары» в глазах добавляется семимильный, превращающий мой мозг в манную кашу гул тысяч голосов. Здесь, внизу, этот звук ощущается не только барабанными перепонками, но и пугающей вибрацией в самой груди.
— Смотри, — шепчет Шон, склонившись к моему уху так близко, что его дыхание обжигает. — С этой точки ты увидишь каждое движение. Буквально каждый вздох бойцов.
По телу простреливает озноб. Спасибо, конечно, дорогой. Но вообще-то мне этого не хочется — я бы с большим удовольствием посмотрела мультик про Ральфа с дочкой и Ли дома, поедая мороженное.
Опускаясь в шикарное на вид кресло, начинаю шипеть по-кошачьи. Хохочу про себя, включая режим «пафосной сучки»:в этих дорогущих креслах из кожи ещё нерождённых телят вообще предусмотрен подогрев задницы?За те деньги, что они запрашивают за пропуск, могли бы сделать переключатель. Такое ощущение, что их умышленно охладили перед началом поединков. Наверное, чтобы у какого-нибудь толстосума не задымился зад от прогоревшей ставки .
Коллеги Шона уже расположились рядом, перебрасываясь цифрами и прогнозами. Мой отец — крупный бизнесмен, подобные разговоры для меня обыденны. Как правило, я честно пытаюсь вникнуть в их мутные схемы, чтобы поддержать Шо, но только не сегодня — меня и так штормит от стресса к предвкушению.
Весь мой внутренний мир сужается до размеров восьмиугольника. Мы и правда сидим так низко, что я вижу каждую нить на канвасе и мельчайшие брызги воды, разлетающиеся от полотенец бойцов прелимов.
За счёт бесконечной трескотни шальных львиц с бокалами ненавистного мне просекко получается вполне успешно игнорировать то, ради чего мы здесь собрались. Ну не могу я смотреть на этот трэш. Не могу — и всё равно поглядываю.
Сердце предательски пропускает удар, когда арбитр на своём птичьем языке объявляет «захват на канарейку».
Кажется, моё кресло кренит вместе со мной. Вспышки прожекторных лучей, продолжая жечь сетчатку, рисуют перед глазами голографическую проекцию — чёткую, жестокую, вырванную из памяти. Я снова вижу тот бой Матвея. Вижу, как Туршанов берёт его на этот самый болевой, и икры сводит судорогой уже у меня. Этот икроножный захват — адская штука, я слишком хорошо помню лицо Матвея в ту секунду.
Память — злая тварь. Когда-то я точно так же сидела в первом ряду в состоянии «за пять минут до микроинсульта», готовая рвануть в клетку закрывая любимого мужчину собой от этой боли.
— Смотри, как технично взял! — восторженно шепчет Шон, но я его почти не слышу.
Я чувствую, как мелкая нервная дрожь переходит в полноценный, неконтролируемый тремор. В дело вступает мой внутренний арбитр, отсчитывая секунды до конца моего спокойствия.
Где-то там, за этой сеткой, скоро появится Лёшка — его выход должен быть следующим.
Во время первых нескольких кардов наша компания развлекалась как могла: от обсуждения котировок до выбора ресторана для следующего съезда бомонда. Но стоило Шону —ох, и влетит же этому засранцу, когда мы останемся наедине! — как бы невзначай вбросить новость о моих дружеских связях с Уваровым, как вечер перестал быть томным.
— Mi-ira, darling (Ми-и-ра, дорогуша ), — Пенелопа подаётся вперёд, и я почти физически ощущаю холод её бриллиантов. — So, this Russian boy... he’s a close friend of yours? Sean mentioned you two practically grew up together (Итак, этот русский мальчик... он ваш близкий друг? Шон упомянул, что вы двое практически выросли вместе ).
