То ли от боли, то ли давая мне шанс, Матвей ослабляет захват, чем я успешно пользуюсь. Вылетаю из ванной, как ошпаренная, приваливаясь спиной к закрытой двери. В полуосвещенном коридоре дышать легче, но сердце колотит в ребра с болью. Кожа на животе горит, покрываясь пятнами — клеймо его близости.

— Придурок... Какой же ты придурок, — шепчу, пытаясь унять дрожь губ, прикрывая их рукой.

Ну уж нет. Больше я к нему не подойду. Ни на шаг.

Быстро решаю перепоручить всё Лиаму. Пусть он несет ему шмотки, пусть он мажет его перекисью. Потому что если я зайду туда еще раз — случится беда. Та самая, от которой не отмыться.

36

Матвей

Ускакала. Попрыгунья, блядь.

Воспользовалась секундным расслаблением и испарилась, оставив после себя только едва уловимый ягодный запах, от которого в голове замыкает все контакты.

Льющийся из-под потолка кипяток не дает послабления. Кисти и лицо горят от прямого контакта с ее телом. Стою в душевой, опираясь на вытянутые перед собой руки. Пар забивает легкие, оседая на стекле мутной пеленой, а мне мало. Мне холодно.

Я будто снова и снова проваливаюсь под лед. И этот лед — вся моя жизнь последние месяцы. Или даже годы.

Пытался забыть? Да.

Пытался выплыть за счет зала, забить голову чужими лицами, контактами, спаррингами. Не вышло.

Она, сука, в каждом моем вдохе.

Я вижу ее в нашей дочери — в растерзанных косичках, в том, как малая морщит нос, в каждом жесте. Мои девочки пахнут одинаково. Вкусно. Всем тем, что я когда-то ненавидел в детстве, и всем тем, что стало пахнуть домом, где было тепло и уютно, а она была там хозяйкой.

Моя первая любовь, которую я так и не смог переварить. Люблю, сука, как же сильно я её до сих пор люблю. До искр в глазах, до хруста в ребрах.

То, что она вывалила про петуха… это не просто вынос мозга. Это контрольный на вылет.

Её синие глаза в тот вечер, четыре года назад. Испуг, слезы, то, как она цеплялась за мои руки, умоляя простить и поверить. А я?

Трясу опухшей мордой, стряхивая розовые капли к ногам.

В то время я был занят спасением собственного эго. Думал: если дам слабину, переступлю через себя — перестану быть мужиком. Парадоксально, что именно тогда я и перестал им быть.

Жалел себя. Проклинал ситуацию. Винил её, лишь бы не подохнуть от ненависти к самому себе.

А она… спасательница хренова. Маленькая, глупая дурочка, которая решила вывезти всё дерьмо в одиночку.

Савин — гандон. Был бы этот утырок на свободе — вскрыл бы его голыми руками. За себя. За них. За потерянное время.

Прислоняюсь лбом к кафелю. Бровь приятно холодит контакт с гладкой поверхностью.

Черт знает сколько так стою. В какой-то момент появляется потребность в боли. Ударяюсь раз, другой — тупо, ритмично. Разбитая бровь отзывается вспышкой боли, рассечение становится глубже, удовлетворяя нужду. Горячая вода, смешиваясь с кровью, окрашивает пол в розово-красный.

Так правильно ощущается. Физическое всегда понятнее того ментального, что в груди дырой зияет.

Она была совсем одна. Совсем.

Видел ведь на благотворительном вечере панику во взгляде, чувствовал неладное. Заторможенность её за стыд и страх передо мной принял. Взбесился, увидев её с латентным чмом. Настю в отместку в темный угол потащил, назло набросился с поцелуями, за малым не выебал. Так хотелось отомстить Мечниковой.

О том, что Настя на меня запала, знал. Несколько лет смотрела на меня влюбленными глазами — ей только повод дай. Я и дал, несмотря на свои же правила — не спать там, где ешь.

Воспользовался? Да.

Честно? По-моему, абсолютно.

Мира — с Савиным, я — с кем угодно. Быть верным призраку, который меня предал, я не обещал.

Только вот призрак оказался живым. Бродит сейчас где-то за дверью, а я медленно хуею, осознавая, сколько мы сожгли впустую.

Ирина… Тварь.

Несколько месяцев таскалась за мной, не отпуская попыток залезть в постель. Терлась, заглядывала в рот, только что с транспарантом не проследовала. Нахуй посылал в лоб, грубо и многократно. Уже не помню с какого раза, но в один день полоумная вскрыла карты. Признала авторские права на видео из отеля, на котором моя Бубу «гуляла» от меня к Савину.

Чуйка на нее дыбом стояла, вопила во всю, предупреждал ведь Миру, просил подальше от сталкерши этой держаться.

Да куда там?! Не слушала.

Уверен, не уйди Мечникова сама из театра, Вязева бы помогла. Как Майю бы на пенсию раньше времени сопроводила.

О последней от Кима знаю. Взболтнул он как-то раз, что пуанты с сюрпризом — прощальный подарок Ирины был.

И пусть меня ситуация не касалась, но руки чесались. Попадись Вязева мне тогда — не посмотрел бы, что девка. Пиздить бы не стал, но встряхнул бы нехуево.

Моя девочка пыталась меня защитить, пока внутри неё росла наша дочь. Самой нужно было укрытие и защита... а я оставил её. Позволил разорвать связи с семьей, с друзьями. Мог повлиять, не позволить остаться в одиночном вакууме.

Мне не нравится её дружок Лиам, он для меня — как заноза под ногтем. Но, как бы то ни было, по гроб жизни буду ему должен. За то, что не бросил, берег моих девочек, пока меня не было рядом — любую просьбу выполню, пусть только скажет.

Сзади сухо щелкает замок.

Напрягаюсь каждой мышцей, чувствуя зарождающийся адреналин, бьющий в виски. Первая мысль — вернулась. Одежду обещала принести.

Гашу порыв рвануть к ней и затащить к себе под струи воды, целовать, пока не сдастся, пока снова не станет моей.

Только моей.

Резко обернувшись, распахиваю дверцу кабины и… замираю.

На пороге стоит подногтевая заноза. В руках — стопка чистых вещей, голова слегка наклонена, взгляд изучающе мечется.

Секунда. Две.

Тишина такая, что слышно разбивающиеся о кафель капли, сопровождаемые звуком слива.

Размяв шею, Лиам кладет одежду на край раковины и напоследок бросает через плечо:

— Я сейчас сделаю вид, что мне очень нужно уехать. Не наделай глупостей, «мужчина-гроза». Теперь я чуть лучше понимаю Ми.

Странновато хохотнув, снова смотрит на меня снизу вверх.

— Но как человек ты мне не особо нравишься, Аристов.

Я столбенею. Слова цепляют за живое. В голове хаос: «Ты мне тоже, парень, ни хера не нравишься, но я тебе пиздец как благодарен».

Однако сказать это вслух — признать свое поражение.

— Но я — это я, — продолжает тем временем Лиам. — И сейчас я здесь лишний.

Дверь закрывается, оставляя меня стоять в густом облаке пара.

Чувствую себя везучим ублюдком, которому выдали незаслуженный аванс.

Главное — не проебать бы теперь.

Горячая вода немного отпустила узлы в мышцах, тупая боль в ребрах стала мягче, текучей. Но ноги всё равно ватные, предательски подкашиваются.

Сейчас бы рухнуть в кровать и выключиться суток на двое, чтобы к празднику моей маленькой разбойницы быть в форме, а не напоминать ходячий труп.

Но роскошь — не про мою жизнь.

Завтра вечером этот гребаный партнерский ужин с Дейвом Нельсоном, а перед ним — балет. «Лебединое озеро». Очередная реплика, на которую мне тошно будет смотреть.

Я видел этот спектакль десятки раз, и каждый раз на сцене летала моя Буба на своих бесконечных, сногсшибательных ногах. Смотреть на кого-то другого в этой роли — всё равно что пить безалкогольное пиво. Вроде похоже, но внутри — пустота.

Когда я только узнал об Эмми, мне хотелось придушить Мирославу. Собственными руками. Это ж надо было додуматься: при живом отце вписывать в документы какого-то левого мужика.

Фартануло, что всё вскрылось до того, как процесс удочерения завершился. Иначе мы бы с этим Шонами-Миллерами бодались до кровавых соплей.

Тогда, на пике ярости, я подписал всё, что подсунул Нельсон. Красная пелена перед глазами мешала соображать. Я действовал на инстинктах, на диком желании доказать, что я еще чего-то стою.

Дейв предложил жирный куш: бабки, любую тачку из гаража, квартиру в любой точке города.