Илья что-то неистово выкрикивает, пытаясь пробиться сквозь гул трибун к Матвею. Тот замер под огромным медиакубом, где на повторе крутят его же собственную агонию. Аристов упорно, по-бычьи, трясет головой, пытаясь разлепить заплывший, залитый кровью глаз.

Он не слышит. Не понимает. Резкий, рваный рывок головы — и по скуле размазывается багровая жижа. В этом движении столько тупой боли и упрямства, что меня прошибает холодный пот. Он на грани, и Илья это видит, но Матвей уже в том состоянии, когда между ним и миром стоит только эта кровавая пелена.

Еще одно резкое движение.

Контакт глаза в глаза.

Внутри меня бьется маленькое существо, выписывая восьмерку.

Вокруг — первобытный хаос, слепящие вспышки камер и безумный рев трибун, но мы смотрим только друг на друга.

Матвей замирает. Кажется, он не может поверить, что я здесь. Да я и сама не верю, что вместо заготовленных проклятий с губ срываются лихорадочные молитвы всем богам октагона. Секунда растягивается в вечность, выжигая всё лишнее.

Его лицо — страшное месиво из гематом и рваных сечек, живое воплощение боли.

Но на губах внезапно расцветает пугающая, кровавая, но вместе с тем такая родная улыбка.

— Держись... — шепчу. — Во имя Джона Джонса, МакГрегора и Хабиба.

Вцепляюсь пальцами в стальное заграждение и нервно сглатываю, когда различаю между его зубов ту самую розовую капу с желтым тиснением и раздувающимся пузырем жвачки.

Сделав жадный глоток воды, Мо сплевывает розовую пену в ведро и, оттолкнув руку Ильи, рывком поднимается на ноги.

Он больше не похож на проигравшего.

Уж не знаю, с какой целью мне влепили бан на посещение боя, но кажется своим появлением я снова спасла его жопу.

33

В ушах стоит гул, похожий на шум океана, сквозь который пробивается железный голос анонсера.

— Единогласным решением судей… — гремит под сводами, разрезая хаос выкриков. — Победитель… и всё еще непобежденный… Матвей «Русский Медведь» Аристов!

Судья вскидывает его руку вверх, но Аристову ровно — он не обращает внимания ни на него, ни на дерущих глотки болельщиков. Всё его внимание приклеено к моему лицу.

Да, милый, я не мираж. Твоё слово не решает ничего: захотела — пришла, и никто не остановил, как видишь.

Вместо отбытия в десятую раздевалку мечусь из стороны в сторону, не находя себе места. Внутри всё клокочет. Я ненавижу его за эту победу, за то, что он снова выстоял, заставив меня умирать от страха каждую секунду… и одновременно, боже, я так рада, что он покидает клетку на своих двоих.

От этой радости начинаю злиться еще и на себя. Наверное, это нестерпимое желание придушить того, за кого секунду назад молила всех богов восьмиугольника, и есть та самая непостижимая женская суть. Она выжигает меня изнутри, не оставляя места ни логике, ни гордости.

Матвей рвется ко мне, делая шаг к сетке, но Илья и секунданты преграждают ему путь — регламент, мать его.

Нужно дождаться официального завершения, пожать руки, выслушать дифирамбы.

Баранович оглядывается на меня и, сердито качнув подбородком, указывает мне направление, напоминая, что я должна делать.

Срываюсь с места, улавливая за спиной скрип открывающейся калитки. Аристов бешеной псиной не выходит, а слетает по ступеням. Игнорирует вспышки камер, отталкивает протянутые руки фанатов и прессу. Он идет напролом, сметая охрану в техническом коридоре, чтобы добраться до меня. На его лице, перепачканном кровью, всё шире расцветает безумная, пугающе теплая улыбка.

Ненавижу !

— Ты пришла, — выдыхает он, настигнув меня в шаге от раздевалки.

От него пахнет железом, тайской мазью и победой.

— Ненавижу тебя, Аристов! — визжу, вспомнив слезы нашей дочери и свои собственные.

Вложив всю свою обиду в один удар, замахиваюсь и со всей дури бью его кулаком... целясь в самоуверенную рожу, попадаю почему-то куда-то в скулу.

Хруст.

Боль.

Темнота в глазах.

Пошатнувшись, валюсь на колени, прижимая руку к груди, истошно вою от невыносимой боли. Большой палец зажат внутри кулака — я слышала, как он хрустнул. Кажется, сломала.

Матвею мой выпад — как комариный укус. Он даже головы не повернул, лишь слегка передернул челюстью. Зато мой крик действует на него хлестче любого джеба.

— Дура ты, Мирослава... — рычит, подхватывая на руки, как пушинку.

Задохнувшись, выпускает болезненный хрип, перехватывая себя под ребра, но меня не выпускает, мертвой хваткой держит. Впихивает в раздевалку, не обращая внимания на мои попытки брыкаться и молотить его по спине здоровой рукой.

С размаху шарахает дверь перед самым носом у суетящейся команды. Где-то на периферии мелькает перекошенное лицо Шона, который пытается прорваться следом, но не тут-то было.

— Пошли вон все! — рявкает и скрежещет задвижкой Матвей.

Мы остаемся наедине в тяжелом, спертом пространстве локер-рума, пропитанном едким камфорным духом разогревающих мазей и сырым запахом железа. Воздух, кажется, можно резать ножом.

Опустив меня на ноги, Аристов придавливает предупреждающим взглядом. От его перегретого тела исходит легкий пар, как от перегретого мотора. Глаза горят — в них всё еще плещется безумие последнего раунда. Матвей шагает на меня, обхватывая лицо по-прежнему забинтованными ладонями.

Ну уж нет.

— Убери от меня свои грабли! — роняю резко, выкручиваясь.

Вспышка боли в поврежденной кисти ослепляет, но я только яростнее отталкиваю мерзавца.

— Не смей меня трогать! И смотреть так тоже! Забыл, что, по-твоему, меня тут быть не должно? — злобно имитирую в воздухе кавычки здоровой рукой.

— Думал, так будет лучше, — отступает на два шага, сдирая с костяшек остатки пропитанных кровью тейпов.

Бело-красные ленты гулко падают на кафель.

— Лучше? Да мне плевать на твой бой! И на тебя! Я не собиралась приезжать!

— Ты поэтому сейчас тут? Потому что плевать? — криво усмехается, и эта гримаса на разбитом лице выглядит неадекватно.

— Я здесь, потому что моя маленькая дочка просила привезти ей папу! Чтобы она «щиплющей ваткой его ранки ему мазала», потому что она считает, что пожалеть тебя, мудака, больше некому!

— Наша.

— Что?

— Наша маленькая дочь. Ты сказала «моя», — произносит с тихой вибрацией в голосе.

— Да пошел ты! — я пораженно вскидываю брови, срываясь на нервный хохот. — Ты не заслужил! Ты всё рушишь! Приехал сюда, весь такой важный, и громишь нашу жизнь… Мы ждали тебя, Эмми ждала, ты бы видел её слезы… А где был ты? «Сил перед боем» набирался? Спал и трахал свою сучку?

Я хватаю первое, что попадается под руку — этим чем-то оказывается пластиковый флакон с антисептиком, — и швыряю со всех сил.

Бутылка попадает ему прямо в грудь, в то самое место, где под кожей отчетливо видны контуры поврежденного ребра. Но эта глыба даже не дергается, только глухо рычит, когда вытекшая из дозатора жидкость разлетается брызгами по коже.

— Каким был мудаком похотливым, таким и остался! Я подыхала от одиночества, а ты сколько Насть и Ир за это время вытрахал? У тебя член на первом месте, ладно я, но ты дочь на Нельсон променял!

— А что я должен был сделать, кастрировать себя?! — рычит, нависая сверху с абсолютно серьезным лицом. — Не зарывайся, Мечникова. Я тебя ни разу в блядстве не упрекнул. Савин, Миллер! О каком одиночестве ты чешешь, при каждом удобном случае напоминаешь про свое замужество? Я, по-твоему, не человек? Мне тоже, мать твою, одиноко! Я тоже тепла хочу, чтобы дома жрачкой пахло и ждали! Насчет Эмми ты не права в корне. Да я до сих пор понять пытаюсь, почему ты отняла у меня эти годы с дочерью!

Захлебываюсь желчью и подступающей истерикой. Правда, которую я заколачивала внутри четыре года, наконец вышибает дверцу шкафа.

— Помнишь, как Ким в аварию попал? Как Майя связки порвала?

Замирает в непонимании, смотрит на меня как на умалишенную, обдавая тяжелым, рвущимся дыханием.