Была шальная мысль поселиться прямо здесь, в этом же доме, чтобы мелькать у неё перед глазами каждое утро, выжигать ей нервы своим присутствием. Но я взял себя в руки. Сделал по-умному: выбрал жилье поближе к клубу, где планировал тренировочный лагерь.

У Дейва, помимо пунктов договора, была лишь одна личная просьба: чтобы его дочка, Ингрид, улыбалась почаще.

Контракт простой: за год я должен вырастить ему чемпиона.

Кто-то в кризис среднего возраста покупает байк или дом на колесах, кто-то разводит породистых псов. У Нельсона пунктик другой — нереализованная мечта юности. Ему нужен свой гладиатор, личный пес, который будет жрать с руки и выполнять команды.

Он метил на меня, заманивал всеми благами мира, пока я трижды не разжевал ему, как дебилу: я слишком стар для этого дерьма. Ему нужна молодая кровь, а я — лишь тренер, проводник в мир большой боли.

Встану в строй — займусь его «проектом». А там либо продление, либо расход в разные стороны.

Тогда, в Москве, этот план казался мне единственным выходом из тупика. Теперь, стоя в этой чужой ванной, я уже ни в чем не уверен.

Жар от воды наконец-то выбивает из мышц эту гребаную свинцовую тяжесть. Боль тупится, становится смазанной, как старый шрам.

Всё время рядом с разбойницей…

Кто бы сказал мне полгода назад, что я подсяду на это — не поверил бы.

А оно вон как: пара месяцев, и я уже «папа».

Втрескался в неё с первого взгляда, как только разглядел в этом маленьком личике свою Бубу.

Сука, до чего же это круто — быть отцом.

Смотрю на Мечникову, на мелкую, и внутри всё переворачивается. Хочу ещё. Хочу пережить это с ней по-настоящему, на двоих. Хочу видеть её с животом, чувствовать, как там «загружается» наш новый мир.

Вопрос только в одном — как её вернуть?

Мирослава на меня почти не смотрит. Ломает комедию, строит из себя железную леди, всем видом кричит: «Смотри, Аристов, как мне охеренно без тебя!»

Но я же не слепой. Я это тело по миллиметру изучил, я каждый её вздох на вкус знаю.

Повадки её сдают с потрохами. Языком чешет, что влюблена в свой «костюм» по уши, а кожа на меня отзывается, как на разряд тока.

Постоянно пихает меня к каким-то левым телкам, а сама искрит так, что воздух плавится.

Ревнует? Или я просто, как последний торчок, выдаю желаемое за действительное?

Бля, запутался в край.

Сегодня опять примчалась. Заведенная, дикая — огонь-девочка.

Я ведь шел на этот бой, готовый сдохнуть красиво. С карьерой попрощался, к проигрышу подготовился.

Сам удивлялся, как вообще продержался столько. Рикардо Сильва сожрал бы меня живьем, будь я хоть трижды здоров. А с тем букетом травм, что я притащил в октагон… ловить было нечего.

После третьего раунда свет начал гаснуть.

И тут Баран влетает в мой угол, падает на колени и начинает втирать свою мотивационную херню:

— Соберись, малая твоя смотрит, не подведи её!

Послал его нахер. Громко и от души.

Мне на эту Нельсон поебать с высокой колокольни.

В последнее время вообще тошно: такое чувство, что Дейв не бойца себе присматривал, а домашнего жигало для дочурки. На выгуле, блядь.

«К ноге, Аристов, а то кости не получишь».

Видимо, это семейство плохо понимает, с кем связалось. Нет у них такой кости, ради которой я бы стал подавать лапу.

Зацепившись глазами за батарею флаконов на полке, разглядываю в непонятках, на хрена их столько.

Выбираю тот, что пахнет чем-то около знакомым, Новым годом — мандарином и хвоей.

Надо соображать, как рвать контракт с Нельсоном.

Логичнее всего — сейчас, пока не впрягся в тренировки его «чемпиона».

Не зря Дейв свой хлеб жрет: в договоре столько мелкого шрифта, в который я не вникал — уверен, при попытке соскочить я проебу большую часть своих активов.

А с голой жопой мне быть теперь не вариант.

Иначе как беду свою возвращать?

С Миллером тягаться — ресурсы нужны.

К чему она привыкла? Брюлики, шмотки, подушка безопасности для нашей разбойницы — я обязан обеспечить им мягкую посадку.

Любовь любовью, но вырывать их из комфорта в нищету я не имею права.

Голова тугая, в ней мысли ворочаются.

Всё кажется фикцией. Вдуплять не могу, как смог выйти из клетки с поясом и на своих двоих.

Мечникову увидел — и открылось второе дыхание.

Сдохнуть на её глазах — непозволительная слабость.

Каким образом Илюха, старый еврей, протащил её в самый эпицентр, к краю, — загадка.

Красивая, картинка из прошлого, перепуганная и бледная в здоровенном дедовском костюме...

Родная до боли. Своя в доску.

Я просил, чтоб её не было, чтоб не видела слабым.

Смыв остатки мыла, выбираюсь из кабины. Обтираюсь белоснежным полотенцем, пачкая его сукровицей и остатками сочащейся крови.

После швыряю его на пол, в ту же кучу, где валяются мои шмотки, которые она с меня стягивала своими крохотными пальчиками.

Горячая моя, огненная.

Когда психует — вылитый Константиныч: слюна во все стороны летит, только успевай уворачиваться.

Дурочка.

Полезла кулаками махать. Чудо, что ничего себе не сломала.

Мне-то пох, я счастлив был.

Одно дело — когда она сидит в VIP-ложе недосягаемой богиней, и совсем другое — когда там, где только свои, где пот, мат и команда. Там, где я от неё зависел.

Надеюсь, Сильве сейчас так же хреново, как мне.

Глухо матерюсь, натягивая штаны.

Натянуть на себя пижаму — целый квест. Пальцы не слушаются, пуговицы кажутся вражескими пулями.

Пару раз пробую застегнуть и забиваю болт.

Терпение вышло из чата, подружку с взявшей отгул дисциплиной.

Хватаю телефон.

Двенадцать пропущенных от Ингрид, три — от Дейва.

Экран светится, предвещая апокалипсис.

Нужно что-то делать. И делать срочно.

Роль послушного цепного пса меня больше не устраивает.

Пора рвать поводок.

37

В этой квартире слишком много воздуха, да и комнат тоже. Огромный пустой аквариум на троих. Но сейчас именно он — мой единственный легальный пропуск в мир, где я всё ещё могу называться человеком.

Моя «Жвачка» и моя «Мармеладка» под одной крышей. Моя персональная доза глюкозы, за которую я готов продать душу.

Словно маленький островок в океане, на кровати кингсайз-размера расположилась Эмми. Она сидит, поджав под себя колени, перебирая флакончики и ватные диски своими крохотными пальчиками.

Замедляю шаг, впитывая картинку. Эта мелкая разбойница за пару месяцев вывернула меня наизнанку, перевернув всю мою жизнь. Прятала мои кроссовки в духовку, пачкала футболки, чтобы я не мог уйти, пока они сохнут... Забавная. Она ещё не знает про существование сушильных машин. Она просто хочет, чтобы я остался рядом подольше. И я остаюсь. Сегодня в планах долгожданная ночёвка, которую я ей обещал.

— Ложись, папуль. Тебе сильно больно, да? — подпрыгивая на кровати, смотрит сияющими от восторга глазами.

— Нет, малышка. Совсем не больно, — вру, выплевывая застревающую в горле ложь. — Просто я чертовски устал. Нас что, все бросили?

— Не-е-е, — она смешно машет ладошками, косички фейерверком взлетают вверх. — Ли уехал работать, мама злится. Она ушла за пиццей и «Нью-Йорком». Я обожаю «Нью-Йорк», хочешь, я буду тебя кормить?

Оседая на край кровати, ощущаю какой-то безумный прилив тепла, несмотря на воющее от усталости тело.

— Шутишь? Конечно, хочу. Чем я заслужил такую заботливую дочь? — ломаю голос, корчу рожицу, делаю всё, лишь бы Эмми продолжала так же звонко заливаться колокольчиком.

— А мазать когда будем? Я хотела ийодом! — картавит она, старательно выговаривая буквы. Я заметил, что иногда разбойница смущается и начинает ломать слова, иногда глотая буквы. — Чтобы палотькой нарисовать тебе звёздочку там, где ванка.

Хохочу, представляя звезду промеж бровей. Именно её мне как раз для полного комплекта не хватает. Но при виде серьёзного лица юного хирурга, щедро заливающего вату едко пахнущим антисептиком, послушно устраиваюсь поудобнее и замолкаю, отдаваясь всецело в распоряжение величайшего профессора медицины.