Поддерживая игру в больницу, шиплю и айкаю, ощутив лёгкое покалывание от контакта холодного раствора с открытой раной.

В роль вживаюсь слишком идеально. Перепуганная Эмми вздрагивает и, еле шевеля губами, интересуется:

— Щиплет, да? Я подую щас!

Набрав полную грудь воздуха, раздувает щёки и начинает дуть со всех сил.

Меня накрывает безумной нежностью, которой я не чувствовал никогда. Это новое чувство — острое, чистое, пугающее, абсолютно непривычное.

Я привык к боли, ярости, а тут — дыхание четырёхлетней девочки, снимающее боль и, по ощущениям, отёки лучше любого льда в комбинации с магнитами.

— Что смотреть будем, придумала?

Мотает головой, не прекращая обдувать.

— Тогда выбираю я?

Получив согласие, быстро вбиваю название мульта в поиске. Пальцы едва слушаются. «Клац-клац» по кнопкам. Я не видел его целую вечность. С тех самых пор, когда был по-настоящему счастлив.

На экране дёргается знакомая заставка. Прыгающая лампа в стотысячный раз впечатывает букву в титры.

Эмми, закончив свой «докторский» ритуал, аккуратно пакует бинты и флаконы в кейс. Маленькая серьёзная копия женщины, которая меня уничтожила.

— Держи, папуль. Мама сказала сделать тебе воду, чтобы ты быстрее поправился.

Плевать ей, как же.

Те, кому плевать, не парятся о таких нюансах, как восстановление баланса в организме после клетки. Вот я, например, взахлёб потребляю литрами лимонно-медовую смесь.

Плюс мне кажется, нормальные люди не хранят в памяти предпочтения безразличных им людей. Однако Мечникова не задумываясь заказала для меня десерт и пепперони.

Слишком много суеты выходит для той, кому всё равно. Однако едва ли Мирослава нормальный человек.

Мы оба были пассивно ненормальными идиотами, умело скрывающими диагнозы.

Выпиваю воду в несколько глотков, чувствуя прокатывающуюся по горлу дерущую сладость.

Визг испуганного ребёнка из динамиков телевизора разрезает тишину.

В комнату входит удерживающая в руках башню из коробок с пиццей и прочим фастфудом Мира.

— Что там? — дёргаю подбородком.

На самой крафтовой вершине стоит белый пакет с синим крестом. Фокусируюсь на аптечном знаке синего цвета.

— Мазь от гематом. У нас нет ничего подобного, пришлось заказать, — фыркает, отводя глаза в бок.

Вот. Именно так и поступают все безразличные.

На мою улыбку она начинает ворчать и беситься, о чём говорят её резкие движения.

Узнаю в ней свои повадки. Сама того не подозревая, Мира переняла мою мимику и привычки, которыми пользуется на постоянной основе.

Этот факт веселит меня в двойном объёме.

Раньше меня это раздражало, а сейчас... Сейчас это кажется до боли милым.

Кажется, только сейчас Мира обращает внимание на экран с корпорацией. Её брови мгновенно сходятся у переносицы.

Вижу — моя идея ей не по душе.

Ей вообще мало что нравится, если это исходит от меня.

Но у меня есть секретное оружие. Дочь, которая в моей команде от и до, чем я, как последняя сволочь, пользуюсь на всю катушку.

— Ну что, дальше мазаться будем? — радостно скачет, вытряхивая тюбик из пакета, Эмми.

Мира притормаживает её, расставляя еду на краю кровати, а после сама берёт в руки тюбик, вскрывает упаковку, знакомится с аннотацией.

Слежу за каждым её жестом, за взглядом, падающим на мой торс. Она долго разглядывает кроваво-лиловый фронт работ. Сглатывает, поднимаясь выше.

Прямой удар в грудь — там снова решето.

Глаза в глаза.

А за грудиной, через дыры, тонкими струйками вытекает вся моя гордость.

Обидно, сука.

Столько лет я выходил из клетки в пустоту, не зная, что может быть вот так.

Жвачка с разбойницей в четыре руки начинают растирать прохладный гель по моей коже.

Тонкие пальцы Бу и крошечные ладошки Эмми.

Я никогда в жизни не получал столько заботы.

В голове мелькает безумная мысль: «Может, задержаться в спорте? Ещё пару раз подставиться под каток ради лечения "ол инклюзив"?»

Тут же гашу эту искру.

Мне нужно быть целым.

Для них.

Пока есть такая возможность, впиваюсь взглядом в её профиль.

Металлическая заколка, едва сдерживающая густую непокорную копну волос. Резкий взмах головы — и узел рассыплется.

Растянутый ворот обнажает длинную шею и острые, почти прозрачные ключицы.

Ниже — узкая полоска бархатной кожи на талии.

Я медленно облизываю пересохшие губы. Мне кажется, я до сих пор чувствую её вкус.

Такую кожу хочется не просто трогать — её хочется исцелять поцелуями, дуть на неё, ласкать.

Один неосторожный жест, одно лишнее усилие — и останутся багровые тени.

Она слишком хрупкая для моих рук.

Запястья... Тонкие, почти детские.

Одно перетянуто фиксатором.

Дурочка .

У меня в ушах до сих пор стоит хруст, от которого сердце пропустило удар.

Как не сломала?

Сейчас она улыбается.

Лицо расслаблено, черты мягкие, текучие — она всегда такая, когда рядом Эмми.

Но стоит ей повернуть голову в мою сторону, как щёлкает невидимый замок.

Замкнутая. Чужая.

А мне до смерти хочется, чтобы эта улыбка предназначалась мне.

Чтобы как раньше.

Теперь я знаю цену этой нежности.

Опыт — паршивый учитель, но доходчивый.

Я резко прихожу в себя, упираясь локтями в матрас.

В комнате полумрак, пустые коробки исчезли, телевизор чернеет немым зеркалом.

Не заметил, как вырубился.

Последний отпечаток на сетчатке: Салли и Майк прыгают из двери в дверь, вот-вот должен был начаться эпизод с Йети.

Помню, как повернул голову — на мирно спящую разбойницу, застывшую перед экраном Миру.

Сытый и пьяный от своего внезапного счастья, я и провалился в темноту.

Сейчас в комнате тихо.

Только ровное дыхание дочери и запах её сна.

Сажусь, игнорируя протестующий стон рёбер.

Миры в комнате нет.

Каждый шаг — как детонация.

Боль прошивает суставы, выкручивает кости калёными щипцами.

Принимаю пытку, заставляю кусок избитого мяса двигаться.

Едва дыша, поправляю одеяло на разбойнице и вываливаюсь из спальни.

На первом этаже мерцает тусклый свет.

Голоса.

Смесь русского и английского, рваные интонации, накаляющие воздух.

— Прекрати, пожалуйста. Вы собирались отдыхать, ты что от меня хочешь?

Я сползаю по ступеням.

На полпути тело окончательно превращается в чугун, приходится сесть прямо на лестницу.

Дыхание свистит.

В двадцати метрах, у панорамного окна, застыла Мира.

Одна рука перехватывает рёбра под грудью, в ладони зажат бокал с вином.

Вторая — та самая, в фиксаторе, — прижимает к уху телефон.

— Мне тоже неприятно приходить и заставать Нельсон в твоём кабинете... — Пауза. Глоток. Спускающаяся по спине волна напряжения. — Да какая разница! Матвей тоже просто мой друг... и он отец Эмми. Шон, перестань. Они спят. Ему сильно досталось.

Слышать это «просто мой друг» оказывается весьма неприятно и даже болезненно.

Но то, как она защищает меня перед «Костюмом», вливает в меня новую порцию надежды.

— Блин, Шон! Нет, это ты послушай! То, что Ингрид старалась, — молодец, но она совсем девчонка. Она эту вечеринку для себя устроила, а не для него... Да при чём тут неуважение к Дейву? Я тебя не узнаю. Матвей всё это не любит. Он воду до рта донести не в состоянии! Ваша Нельсон — тупорылая дура, сама виновата. Номер в «Плазе» для чего? Он, по-вашему, терминатор? Где ваша человечность...

Я криво усмехаюсь в темноту.

Моя Бубу.

Моя маленькая воительница.

Готова загрызть за меня любого, даже женишка.

— Нет, приезжать не нужно. Я сказала — нет. Хорошо, завтра утром на нашем месте? Шон! Ну хватит. И тебе...

Рука соскальзывает вдоль тела, телефон исчезает в кармане широких брюк, а стекло перед её лицом мутнеет.

Медленно поднимаюсь, переставляя непослушные ноги, сокращаю дистанцию, разглядывая узоры, которые она рисует на запотевшем стекле.