Мира

— Пожалуйста, малышка, для меня это критически важно, — Шон заглядывает мне в лицо, мастерски выстраивая свою фирменную жалобную моську.

Он стоит над душой, кажется, совершенно не осознавая, что его просьба для меня звучит как предложение прогуляться по Чернобылю. В одном купальнике. Босиком. Прямо по Рыжему лесу, впитывая радиацию каждой клеткой кожи.

— Там будут не только Коэны, но и Дейв Ли Нельсон с семьёй, — не перестаёт «радовать» меня мой мужчина, пристраиваясь сзади. Его ладони шарят по мне, задерживаясь чуть ниже уровня пупка. Шон водит кончиком носа вдоль моей шеи, слегка задевая её губами.

Нил Коэн — владелец фирмы, в которой трудится Шон. Дейв же, насколько я понимаю, возможный партнёр. Мутный тип, не люблю таких мужчин. Несколько раз мне доводилось общаться с ним и его женой Пенелопой — это то ещё удовольствие, должна признаться, и баллов в пользу просьбы Шона факт встречи не добавляет.

— Он — лакомый кусок, Миира, — не унимается, напоминая при этом домашнего пса, который встал на задние лапы и отчаянно выпрашивает обрезки чего-то вкусного. — Это мой шанс. Если я его зацеплю, можно паковать любимые рамки и примеряться к новому креслу в совете директоров.

Шон — амбициозный, красивый парень из очень обеспеченной семьи. Он умён, атлетичен, у него прекрасное чувство юмора, но самое главное — его обожает моя мармеладка.

Я живу свою новую, лучшую жизнь, в которой есть всё, о чём можно мечтать.

Работа по душе, пусть и не та, о которой мечтала. Один из самых завидных женихов Манхэттена. Чудесная двухэтажная квартира с обалденным видом на панораму…

Родные и близкие люди, пусть и далёкие, совсем не местные…

— Шон, не путайся под ногами. Ты мешаешь мне готовить соус, — наигранно сердито ворчу. Мой голос звучит резче, чем планировалось, но я улыбаюсь, позволяя себя покачивать.

Не хочется ему отказывать — сейчас крайне важный для него переход вверх по карьерной лестнице. Я всё ещё считаю, что он просит невозможного, и вместе с тем не могу отказать. Идти туда, где концентрация моего прошлого превышает все допустимые нормы, — это не поддержка будущего мужа, это акт суицида.

С просьбой сопроводить его на шоу UFC во мне вдруг вспыхнула тоска по семье — и по нашему ныне скудному общению.

За минувшие четыре с небольшим года было лишь несколько беспричинных звонков по Скайпу, скупых на слова и эмоции, не считая дежурных поздравлений с Новым годом и днями рождения. Эти разговоры — как само собой разумеющееся: были, есть и будут.

Всё общение выходило сухим и натянутым. Не знаю, как у них, а мне толком и рассказывать нечего.

От примы балета — до учителя танцев. Успешный успех, блин!

Мы и раньше общались мало, пожалуй, с моих шестнадцати. Но если раньше я вся была в своей стихии и в постоянной работе, то сейчас… времени и желания общаться уйма, только кому теперь интересны подробности «моей никчёмной жизни»?

Позор семьи Мечниковых. Бестолковая идиотка без образования, которая поставила всё на балет, а на самом пике, в статусе примы, соскочила, самостоятельно просрав всё, что можно и нельзя.

Моя любимая привычка, привитая мне отношениями с Аристовым, — долбануть напоследок дверью так, чтобы все свидетели охренели.

Даже если я гиперболизирую отношение семьи к моим «экспрессивным» поступкам… Захотела — улетела в Америку одним днём. Захотела — вернулась. Побыла на родине пару месяцев и с откровенным «фи», по неясной для всех причине, похерила отношения со всеми разом.

Если уж совсем без экивоков, я просто сообщила директору Большого театра, что на херу вертела его мнение, его угрозы «закрыть для меня все площадки Европы» и его давление на жалость. Мол, график летит в задницу, а я, тварина такая, смею выставлять характер напоказ в столь смутное для театра время.

Короче, моего финта ушами не понял никто. А всем настырным «Варварам», включая дедушку, было поставлено на вид: ринопластика нынче — штука недешёвая. Иронизирую, конечно, вслух я так не сказала бы ни за что, но посыл до всех дошёл. Почти до всех.

Дедушка ещё полгода упорно атаковал меня звонками, но мой оборонительный лагерь из говна и палок устоял. Тогда мне казалось, что я поступаю правильно, спасаю всех, кидаясь на амбразуру. Маленькой и глупой дурочкой была — вместо того чтобы помощи взрослых попросить или совета, наделала делов.

Года полтора назад я летала домой. На разведку, так сказать. Не знаю, чего точно хотела — наверное, убедиться, что опасности больше нет, что я могу вернуться домой, к нему. Почему-то уверена была, что справимся со всем. Что прилечу, мы поговорим — всю правду рассказать ему хотела, как было. Про то, что спасала его и карьеру его, про то, как тяжело было и страшно без него. О том, что всё это время любила и никакого вагона и маленькой тележки из ухажёров у меня не появилось.

Пока летела, мечтала, как возьму его за руку, сожму крепко и расскажу, как со всем справилась. Что мысли о нём берегли меня, как он сам. Что дочку ему родила. Извиниться, что так долго в тайне держала.

Сразу из аэропорта к нему поехала. Меня консьержка даже узнала, но не пустила — сказала, продал Матвей квартиру. Давно продал, почти сразу как расстались. Смотрела на меня укоризненно, мне так показалось.

Тогда в зал поехала к дедушке. Ругала себя по дороге в такси, что никому не сообщила о приезде — опять экспрессивно выглядит всё. Обнадёживало только то, что повод был. Должна была наверняка знать, что опасности нет, что мою Эмми никто не обидит, что слухи про Савина — не слухи.

Я как новости увидела — три ночи не могла спокойно спать. Решила не пороть горячку и дать время, чтобы всё подтвердилось, чтобы наверняка. Эмми тогда только отказалась от грудного вскармливания — для этого тоже время требовалось, чтобы оставить её можно было. С Лиамом — единственным человеком, который знал всё.

Позапрошлым летом отца Савина с шумихой сняли с должности, и мой личный «профессор Мориарти» превратился из грозного паука в обычное говно на палочке. Хорошим мальчиком Савин не был никогда и от дурных привычек избавляться, видимо, не собирался.

Мало ему было — об нашу с ним ситуацию ног и зубов переломанных… мало.

Однажды утром, пролистывая ленту своих знакомых, далёких, не местных, наткнулась на пёстрый заголовок. Дело было резонансное — жизнь его ничему не научила, на те же грабли наступил, и не раз. Девчонок жалко очень. Не всем так повезло, как мне, не у каждой с детства Аристов стоял.

Я читала ту статью и умывалась горючими слезами, пальцы дрожали. Потому что жаль её было и себя… очень-очень жаль.

А ещё я себя винила: не струсись я тогда — и с ней бы этого не случилось. Не случилось бы и с другими.

Девочка на проверку оказалась смелее меня, отважнее. Вслед за ней и другие подтянулись, а может, им нечего было терять.

На момент вынесения приговора отец Савина уже не имел подвязок, у самого же Саввы ресурсов хватило только на то, чтобы вместо тюрьмы загреметь в дурку.

Сомнительная, конечно, затея — менять тюремную решётку на такую же, по сути, только с соседями-психами. Оба варианта — клетка.

И будь я в его ситуации, едва ли бы выбрала в компаньоны психопатов. Хотя кто его знает, что хуже… я слышала, что в тюрьмах делают с насильниками…

В общем, на правах самой шумоголовой и взбалмошной девицы решила одарить всех своим присутствием.

Дедушка со мной не разговаривает до сих пор. Ни «привет», ни «пока».

Примирения не случилось — армия не прощает дезертирства. Жаль, ему и невдомёк, что я просто идеально исполнила роль, написанную для меня Савелием, «на благо Отчизны».

Ох, Савва… Будь жив Артур Конан Дойл, он бы непременно поаплодировал хорошему косплею на выдуманного им злого гения.

Савелий — стратег.

«Беги, маленький Симба, беги и никогда не возвращайся».

Я и убежала.