Наткнувшись на хищный прищур Матвея, невольно сжимаюсь. Последний раз он смотрел на меня так же угрожающе много лет назад — когда я, захлёбываясь слезами, признавалась этой скотине в чувствах. Тот же холод, та же беспощадность.

— Мо, мама разрешила? Ты идёшь смотреть на меня? — Эмми подлетает к нам, сияющая от восторга.

Лицо Матвея мгновенно меняется, при виде дочери он снова кажется мягким и пушистым. Так и тянет погладить. Он подхватывает её, и я замираю.

Господи, я просто надеюсь, что он действительно вдохновился идеей отцовства, а не использует ребёнка как инструмент для мести.

От этих мыслей по коже продирает морозец.

Погружённая в себя, не сразу замечаю, что мы поравнялись с ребятами. Фразы долетают глухими обрывками: Лёшка с Лиамом уже вовсю планируют поход в «Баскет Романс» после выступления, Эмми что-то восторженно доказывает Матвею.

Это случилось .

Новости о внучке, племяннице, правнучке — моя семья обрадуется, я в этом не сомневаюсь. Аристов в курсе, и ладушки. Самая большая проблема, способная сотрясти всё вокруг, — реакция Шона.

Думаю об этом всё проплывающее мимо меня выступление. Я стою в кулисах, смотрю на сцену, но не могу поймать фокус. Ученицы, связки, ошибки — всё превратилось в смазанное пятно. В голове набатом бьёт только одно: как выйти из этого с наименьшей кровью? Шон спит и видит, как «русские медведи» улетают в свой морозный край навсегда. Как объяснить ему, что, беря меня в жёны, он получает Аристова в… родственнички? Что вместо роли отца ему светит роль отчима на вторых ролях?

Растираю ноющие виски. Кажется, череп сейчас треснет от давления на две части.

— Шон… — беззвучно шепчу, глядя в пустоту кулис. — Нам нужно поговорить. О чём-то серьёзном, да. О том, что удочерения не будет. По крайней мере, не так, как мы планировали. Я люблю тебя, — люблю же? — Шон, нам надо…

Выбираю в уме самые нейтральные слова, стараясь унять дрожь в руках, как вдруг…

— Я тоже тебя люблю, Ми.

Горячий шёпот обжигает ухо. Следом — собственнический поцелуй в шею, от которого я едва не улетаю в предынфарктное состояние.

— Нам нужно что?

Его не должно быть здесь! Он же прислал сообщение, что застрял на совещании и не приедет. Я к этому не готова. Совсем.

Вдох… Выдох…

Медленно оборачиваюсь, натягивая на лицо подобие улыбки.

— Ты… приехал? — Голос подводит, предательски дрогнув на последнем слове.

— Сюрприз. — Шон выглядит безупречно, в дорогом костюме, с этим своим мягким, нежным взглядом. — Решил, что никакие отчёты не стоят слёз мармеладки. Не мог оставить её без обещанного букета.

Ну какой же он замечательный. Бросил всё, потому что дал слово Эмми.

Замечаю в его руках туберозы. Нежно-розовые бутоны, завёрнутые в крафт с медведями. Шон всегда всё продумывает до мелочей. Он такой правильный, такой надёжный… он не заслуживает быть частью треугольника, который только что замкнулся у него за спиной.

Я смотрю на цветы в упор, пока не замечаю, как пальцы Шона, сжимающие стебли, начинают белеть. Его взгляд резко меняется, прошивая пространство за моим плечом.

— What the fuck? — голос Шона падает до опасного баритона. — Что он здесь делает, Мира?

20

На следующий день Аристов не появился и никак не дал о себе знать, а сегодня утром Леша написал кучу теплых слов прощания с прикрепленным селфи, где Матвей попал в кадр. Они стоят на паспортном контроле. Лешка, как всегда, улыбается, а Матвей… Да пошел он. Пусть катится калачиком.

Облегчение и гнев.

Такую браваду напустил, воду взбаламутил. Я из-за него с Шоном крупно поссорилась. Ну, точнее, с Шо я поссорилась из-за себя. Нужно было раньше закрыть этот вопрос, и тогда не было бы проблем.

Не получилось малой кровью.

Стоило открыть рот и произнести, что мы с Аристовым бывшие, Эмс — наш общий ребенок…

Ну, в общем, подрыв случился.

Шон не стал кричать. Он просто замолчал, и это молчание было хуже любого скандала. Лицо превратилось в застывшую маску, глаза за стеклами корректирующих очков, которые он, видимо, в спешке забыл снять, стали колючими и чужими.

Дипломатичный Шо не бросился на Матвея с агрессией, нет. Он методично, медленно положил букет на край стейшена, словно это была улика в деле о мошенничестве.

— Полтора года, Ми? — его голос звучал так ровно, что у меня по спине поползли мурашки. — Ты позволила мне полюбить её, планировать наше будущее, зная, кто её настоящий отец? Ты вроде говорила, это был разовый незащищенный секс по глупости. Зачем врала?

Будь рядом Аристов, сто процентов воткнул бы свой четвертак. На тему моей лживой натуры.

Оправдаться Шон мне не дал. Просто развернулся и ушел, оставив меня задыхаться в душном пространстве. Весь вечер он не брал трубки, а утром прибыл курьер и вручил мне папку с документами на удочерение. На первой странице жирным красным маркером было перечеркнуто его имя.

Может, глупо и по-детски со стороны Миллера, но я его не виню.

Все можно было сделать иначе, планомерно и без неприятных новостей: «Матвей запретил даже думать в сторону удочерения».

Запретить запретил, а самого ветром сдуло.

Ох уж этот «лапшичник Мо» с его «горячими сезонными предложениями».

Хорошо — свалил до того, как я с Эмми поделилась «радостью». Наверное, прикинул, что дети — это про ответственность.

Сказать ребенку, что на день рождения не придет «просто друг Мо», — это одно. А сообщить, что на нее забил только что найденный отец, — совсем другой уровень боли. Куда более хреновый.

Друг Мо.

Уму непостижимо — предложить так называть себя незнакомой маленькой девочке. Он же изначально не знал…

Больной извращенец.

Ненавижу.

Чтоб он проиграл свой долбаный последний бой и ушел из большого спорта с позором!

— Мамуль, у тебя там горит!

Черт !

Уже не помню, когда в последний раз у меня омлет подгорал. За время материнства я вошла во вкус, да я, блин, почти Гордон Рамзи!

Опять все полыхает в моей жизни из-за мыслей об аппетитных удонах.

С психом отделяю прилипший к сковородке койлер и завожу новые яйца с молоком и специями.

— Мамуль, а Шон и Мо поссорились, да? — вздыхает малышка, подпирая надутыми щечками ладошки. — Теперь Шонни не придет на день рождения, потому что там будет Мо?

Чтоб тебя, Аристов. Наобещал и свалил, а мне теперь разгребать. Дочка-то в меня пошла, лапшу в твоем исполнении за здрасьте лопает.

— Эмми, мармеладка… — стараюсь как-то смягчить удар. — Матвей, он…

Лежащий вниз экраном телефон разрывается пронзительным визгом оповещения о входящем СМС.

Мимолетное спасение от неудобных детских вопросов.

Не сдержавшись, закатываю глаза после просмотра спама.

«Неизвестный номер» .

—Через два с половиной часа в «Monro».

Следом:

—Я бы хотел после увидеть дочь.

А счастье было так близко. Летел бы себе, кушал бизнес-ланч в аэробусе. Есть определенный шарм в самолетной пище. Зря лишил себя этого удовольствия.

Спустя два с половиной часа, отправив Эмми с Лиамом по его галеристским делам, захожу в ресторан с тридцатиминутным опозданием и счастливо играющей улыбкой по этому поводу. На Матвея натыкаюсь сразу.

Выбранный им ресторан относится к классу люкс, окружение здесь соответствующее. Аристова в кепке с натянутым капюшоном сложно не заметить. Он сидит в самом дальнем углу за небольшим столиком, кажется таким несуразным в этой пафосности Верхнего Вест-Сайда. А самое главное — ведет себя так, будто не он тут лишний.

Я, в отличие от некоторых, давала себе полный отчет в том, куда направляюсь. Оглядываю себя в огромном зеркале у входа. Погода вполне теплая. На мне легкий тренч из черной органзы, больше для массовости, чем для функционала. Под ним — нежное струящееся платье цвета крем-брюле. И аккуратные босоножки с тонкими ремешками, в которых видны напедикюренные пальчики с черным покрытием.