До погружения в недра моего дистресса остаются считаные часы, и каждый из них тянется тяжёлым золотом: запах специй, шум детских мультиков из гостиной, мерный плеск воды, когда Эмми ныряет в пену, а Лиам тихо следит за каждой уточкой, словно весь порядок мира держится на его спокойствии.

Вот она — та мягкая, почти незаметная забота, дающая мне возможность собрать щит внутреннего равновесия, который позволит прожить вечер с улыбкой среди чужих глаз и чужих ожиданий.

Для них это шоу, а для меня — открытая рана. Воспоминания о первой любви, потерях, дедушке, который так и не простил, скользят по душе холодным ветром.

Прогоняю грусть прочь, смывая плотную пену с волос дочери. В этом я нахожу свою медитацию — тихую, почти запретную — и осознаю, что эти минуты дома, среди запахов, прикосновений и беззаботного веселья, дают шанс прожить время без лишней паники. Её я ещё успею хапнуть, когда придётся выйти на арену чужих глаз.

— Мамочка, а ты с нами не будешь смотреть? — спрашивает Эмми, и на её милом личике сгущаются тучки.

— Нет, солнышко. Не сегодня. Но обещаю, что завтра мы обязательно посмотрим с тобой всё, что захочешь, а когда я вернусь — поцелую тебя в эту щёчку, — намеренно громко чмокаю, демонстрируя, как именно это будет. — И в эту, и сюда, и сюда…

— Обещаешь?

Киваю с самой тёплой улыбкой. Как же сильно я её люблю…

— А можно помочь тебе нарядиться? — сияет мгновенно прояснившимися глазами Эмс. Теперь в них плещутся яркие огоньки.

— Кого ты спрашиваешь, Эмс! — цокает языком Лиам, заглядывая вглубь ванны, и картинно тыкает себя в грудь большим пальцем, а затем указывает на неё. — Пойдём скорее, устроим маме шоу в стиле Хайди и Тайры! Сегодня мы — главные эксперты. Согласна, Тай?

4

В Нью-Йорк я приехала, так сказать, налегке. Большая часть моих вещей так и осталась на двадцать четвёртом этаже, в квартире сто сорок два. Там, за запертой дверью, застыла в прыжке «этуаль», которой пророчили блестящее будущее. Там же я оставила и частичку своей души, вырванную с мясом.

— Мне нравится это платье! — Эмми с трудом выуживает из-под горы брендового тряпья нечто ослепительное. Ткань, густо расшитая стеклярусом, вспыхивает под диодными лампами гардеробной, рассыпая по стенам тысячи мелких искр. Дочь с восторгом прижимает к себе этот тяжёлый «серебряный слиток» и протягивает мне, мельком взглянув на Ли: — Что скажешь, Хайди?

— Кажется, это перебор, Тайра, — озорно хохочет Лиам, вальяжно подпирая плечом дверной косяк. — Хотя в таком платье мамочка вполне могла бы отправиться в театр. Ради того, чтобы все «светские львицы» подавились куском фуа-гра в антракте.

Малышку ужасно веселит, когда Ли ворчит на коллег Шона и их спутниц. Лиам искренне недолюбливает это сборище заносчивых и чересчур консервативных снобов, в компании которых мы проводим слишком много времени. Для него, человека свободного искусства и нравов, их мир — это герметичная банка с формалином.

И если пафосные мероприятия вроде сегодняшнего мордобоя Лиама совсем не интересуют и он старается держаться от подобного подальше, то к нашим с Шоном походам в театр он относится немного ревностно.

Театр — это наша общая среда, наш воздух. И как бы Ли ни уверял, что компания Эмми лучше любой оперы или громкой премьеры, я всё равно чувствую: ему не по душе оставаться в стороне, пока мы отправляемся в «свет». Даю себе тысячный раз обещание при первой же возможности выгулять этого парня, возможно, побыть в роли сводницы — не только же мне нужно жизнь устраивать.

— Театр подождёт, Тайра, — я осторожно забираю у дочери платье и вешаю его на место. — Сегодня у нас гладиаторские бои, а не «Жизель». Нужно что-то… менее ослепительное.

Словами не передать, как я благодарна судьбе за Лиама. Порой мне кажется, что, не будь он мужчиной, из него получилась бы мать куда лучше, чем из меня. В нём столько безусловного терпения, сколько я в себе не нахожу даже в самые спокойные дни. Пока он увлекает Эмми очередной игрой, я наконец заставляю себя сосредоточиться на своём радиационно-непроницаемом «купальнике».

Мой выбор падает на костюм цвета слоновой кости: провокационная мини-юбка и строгий пиджак. Под него нахожу лонгслив из тончайшего кремового мохера с едва заметным вплетением золотых нитей, образующих ромбовидный узор.

Белое кружевное бра под полупрозрачной тканью оставляет простор для фантазии, а облегающая округлость бёдер, ставших более женственными без изнурительных балетных тренировок, юбка создаёт утончённый образ с едва уловимой дерзостью — идеальный для варварского зрелища, на которое меня выкупил Шон.

— Ого! Тут что, был взрыв на фабрике блёсток? — Шо заглядывает в гардеробную, весело подмигивая встрепенувшейся Эмми. — Ми, ты шикарна, детка. Все мне обзавидуются, я и сам себе завидую…

Он выглядит довольным и невыносимо бодрым. В руках у него шуршит бумажный пакет из «Хамлис».

— Смотри, что я принёс! — он заманчиво потряхивает упаковкой, приманивая к себе нашу маленькую любительницу плюшевых медвежат.

Долгие уговоры ни к чему — Эмми с визгом бросается к нему, а я смотрю в зеркало и наношу последний штрих — холодный блеск на губы. Передо мной стоит женщина, готовая к бою, даже если этот бой пройдёт в VIP-ложе под прицелом чужих недобросовестных взглядов.

— Ура-а-а! — пищит Эмми, выхватывая из рук Шона сразу два бумажных пакета. — Спасибо, Шонни, — кокетливо копирует она шуточное обращение Лиама. — А это мамуле?

Шон широко улыбается, выпрямляясь рядом с Лиамом. Он опускает широкую пятерню на плечо друга и, притянув его чуть ближе, что-то быстро шепчет на ухо. Лиам коротко и открыто хохочет в ответ, устраивая перестрелку взглядов с ним. Ли подмигивает в немом обещании рассказать мне всё позже. Не покидает ощущение, что они поделили на двоих очень важный секрет, который напрямую касается меня.

Вот ведь заговорщики… Выяснять детали прямо сейчас некогда. Всё моё внимание переключает на себя материализовавшийся в руках крафтовый пакет с заветным логотипом.

Внутри — они. Безупречные лакированные лодочки на умопомрачительной шпильке. Когда я достаю их, свет ламп ложится на глянцевую кожу, а знаменитая яркая подошва вспыхивает предупреждающим сигналом «стоп». Это не просто обувь, это стрела, пущенная Кристианом в самое моё сердечко.

Для балерины в завязке шпилька — это тоже пуанты, только с более жестокими правилами игры.

Что ж, теперь осталось подобрать сумочку, пару побрякушек — и вуаля.

Весело напевая себе под нос, открываю зеркальную дверцу, за которой прячется целая гора саквояжного безумия. Сначала вытягиваю лаконичный клатч-футляр — идеально совпадающий по тону с алой подошвой. Кручу его так и эдак, пока взгляд против воли не цепляется за чёрный кисет, который я так ни разу и не вывела «в свет».

Привстав на носочки, тянусь к нему. Но, чуть пошатнувшись, промахиваюсь мимо цели; пальцы случайно задевают жёсткую глянцевую поверхность другого предмета — клатч-имитацию под старый выпуск журнала с кричащей, красной надписью «VOGUE» трудно перепутать с чем-то другим.

«Да твою мать!» — вопит моё сознание, пока я цепенею всем телом.

Мой старый друг срабатывает покруче омута памяти, молниеносно швыряя меня в день, когда я впервые побывала в стране кошмаров ММА. Машинально щёлкаю застёжкой и обнаруживаю на дне, среди пустоты и пыли прошлой жизни, розарий — мою личную «счастливую кроличью лапку», которую я до онемения пальцев сжимала на каждом бою, молясь всем богам октагона сразу. Лишь бы Матвей вышел из клетки без посторонней помощи.

Да ну нет… какого чёрта? Почему всё ощущается как вселенский подзатыльник? Типа: «Ну алло, Мирка! Мало тебе было внезапного ушата воспоминаний и приглоса на UFC? Получи ещё и это».

— Интересно смотрится, — отрезвляюще звучит голос Лиама, заставляя меня вздрогнуть. — Добавляет образу правильной дерзости. Почему ты никогда не носила его раньше?