На лице маска уверенности: аккуратные стрелки, легкий румянец на скулах и яркий пигмент от тинта на губах. Волосы зачесаны в гладкий низкий пучок.

Своим образом я довольна. Выгляжу как уверенная в себе взрослая женщина, у которой вся жизнь движется по планеру.

Как, однако, легко спрятать за всем этим лоском разваливающееся по кускам нутро.

Цокот каблуков разносится по залу в такт ритму сердца. Я на территории прайда, и сейчас меня оценивают, прикидывая, кто пожаловал на водопой: одна из них или добыча. Чувствую на себе по меньшей мере два женских взгляда и четыре мужских, один из которых действует гипнотически.

Продвигаюсь в конец зала, не сводя глаз с горького шоколада.

— Привет, — произношу с вежливой улыбкой. Стул для меня, конечно, никто двигать не намерен. — Я…

— Ты опоздала на тридцать минут.

Закатив глаза, с трудом отодвигаю для себя кресло, устраиваясь напротив.

Между нами повисает короткая пауза.

Удобно развалившись, он смотрит на мои потуги с оценкой, раздражением и чем-то еще, от чего становится не по себе.

Будто я снова зашла на чужую территорию.

Или никогда ее не покидала.

Грудь и плечи жжет пристальное внимание.

Сволочь похотливая, ненавижу.

Пододвигаюсь, заказываю бокал безалкогольного вина и салат. Делаю это все под изумленный взгляд Аристова.

— Безалкогольное? — вскидывает брови.

— Мне казалось, мы здесь, чтобы обсудить твое участие в жизни дочери, а не мой рацион.

— Как скажешь, Ми-и-ра, — протягивает недовольно, отпивая свой американо. — Расскажи-ка тогда, как так получилось, что об Эмми никто ни слухом ни духом?

— Матвей, мы здесь не для того, чтобы обсуждать меня и мои решения, но, так и быть, отвечу. Я планировала сообщить родным накануне свадьбы, чтоб не было того, что происходит сейчас. Мне бы очень, конечно, хотелось, чтобы ты не влезал в нашу жизнь и вообще узнал как можно позже. Такой ответ тебя устроит?

Челюсть Матвея плотно сжата, рука сдавливает чашку так крепко, кажется, еще чуть-чуть — и она разлетится.

— Понял тебя. По-хорошему не хочешь.

— Матвей, я не хочу пускать тебя ближе, чем требуется. Я здесь, обсуждаю с тобой дальнейшую жизнь. То, что мы связаны до гробовой доски, осознаю и принимаю. Давай по существу. Чего конкретно ты хочешь?

Повисает пауза, мне приносят заказ.

— Насколько я понимаю, тебе необходимо находиться в России, заниматься клубом. Мы же останемся жить здесь. Понимаю, что своим поведением я задела твое эго, но ты уверен, что хочешь такой жизни для нашей дочери? Хочешь, чтобы она, как перекати-поле, носилась между странами, разрываясь на две разные культуры? Ты подумал о том, как новость о том, что именно ты ее отец, на ней отразится? Эмс уже маленькая личность, и папа ей нужен не на каникулы, а на постоянной основе. Шон… он…

— Моя дочь не будет называть отцом левого типа. У моей дочери есть огромная семья в России, и с чего ты вдруг решила, что при этих слагаемых именно мне отведена роль отца на каникулах?

Сердце в пятки падает от смысла сказанного им.

На секунду в голове вспыхивает картинка — слишком яркая, слишком настоящая.

Пустая комната.

Кровать с разбросанными игрушками, к которым никто не возвращается.

Тишина.

Ни смеха, ни топота маленьких ног, ни бесконечного «мамуль».

Я одна.

Моргаю резко, отбрасывая эту чушь.

Нет.

Этого не будет.

Он так не поступит.

— Мо, — смягчаюсь, потому что страшно до чертиков, — ты хочешь забрать у меня дочь?

— Матвей! И нет. Но я хочу получить то, чего ты меня лишила. Поэтому в следующий раз, когда ты решишь напомнить мне тысячный раз про свое ебаное замужество, подумай хорошенько. Не выводи меня, Мирослава!

Весь следующий час сквозь стиснутые зубы пересказываю ему в кратком содержании почти четыре года из жизни мармеладки, показываю фотографии и видео на телефоне, при виде которых лицо Аристова смягчается. На нем снова видна нежность, от которой я думала и следа не осталось.

Матвей подписался на предложение Дейва. Итог: он зависнет здесь минимум на пару месяцев. Расклад так себе.

Шон будет в восторге!!!

Ближе к полудню направляемся в парк.

На мне каблук в десять сантиметров, а я едва дохожу Матвею до подбородка.

Он изменился, стал крупнее, шире в плечах. Я всегда чувствовала себя маленькой рядом с ним, но сейчас это ощущается особенно остро. Переходя проспект на догорающий зеленый, ускоряем шаг. В этот момент мне до колик хочется взять его за руку — мимолетный, тупорылый порыв, который я быстро рублю на корню.

— Ты позволишь нам с Эмс поговорить наедине, прежде чем я тебя представлю как «папу»? — раскатываю эти четыре буквы на языке, пробуя на вкус.

Получив лаконичное «ок», оставляю его чуть в стороне и направляюсь к кишащему детьми пиратскому кораблю с подвесными мостиками и горками, путь к которому ощущается мной как прогулка по рее.

Шаг, другой — и падение в пучину морскую обеспечено.

— Мамуль! — машет дочка. — Ли, смотри, там мамуля.

21

Знакомство с «папой» случилось гораздо легче, чем я представляла.

Как бы горько ни было признавать, новость о том, что новый «друг Мо», с которым она поладила с первых минут знакомства, — её настоящий папа, повергла дочку в восторг.

У малышки тут же возникли тысячи вопросов, некоторые из которых расщепляли мою душу на атомы.

Такие как:

А папа теперь с нами будет жить?

Папа не улетит, он останется на мой день рождения?

Я могу показать папе свою комнату и игрушки?

Мы будем вместе с папой плавать и смотреть мультики?

Абсолютно в каждом вопросе прозвучало пресловутое «папа». Я надеялась, что однажды Эмми сможет произнести его в адрес Шона. Дочка очень долго не подпускала его в своё плюшево-дружеское пространство. Шон буквально завоёвывал её доверие и любовь — всеми возможными подкупами и вниманием. А тут появляется Матвей — лапшичник-Аристов — и мармеладина с ходу от него без ума. Просто так.

Я смотрю на них, и внутри неприятно скребёт.

Так не бывает.

Шон месяцами подбирал к ней ключи — аккуратно, терпеливо, боясь лишний раз надавить.

А этот…

Пришёл. Улыбнулся. Подхватил на руки.

И всё... она уже его.

Несправедливо.

Но даже среди самых тяжёлых вопросов нашлись два особо убийственных.

— Мам, а почему Мо не сказал, что он мой папа? Он не обрадовался, да? Я ему не понравилась?

Присев перед дочкой на корточки, я стала заправлять выбившиеся из косичек пряди. Закусывая губу, запрещала себе плакать.

— Нет, милая, что ты! — скрипяще прошептала, заглядывая в глаза, затягивающиеся восторгом молочного шоколада. — Как ты можешь кому-то не понравиться. Мо… — осекаюсь. «Мо» теперь он для неё, для меня Матвей, он четко это обозначил. — Твой папа очень обрадовался, когда я ему про тебя рассказала. Просто до этого не было возможности рассказать ему о тебе.

Врала, конечно, беспощадно. Аж мерзко от самой себя стало.

В оправдание как нельзя кстати пришёлся второй радиоактивный вопрос:

— А как же Северный полюс и йети? Он возьмёт нас с собой в следующий раз, и мы будем есть мороженое?

Я всё время думала, что Эмми хватает нас с Лиамом. Уверена была, что и без «папы» у нас всё хорошо.

Понимаю, как ошибалась, наблюдая за крутящейся в разные стороны головой, выискивающей Матвея.

Шаг, другой — взрыв детского восторга.

— Мооооооооооооо!!!

Отпуская наши с Ли ладони, несётся навстречу Аристову, который уже присел и готов её ловить.

На секунду он замирает. Совсем чуть-чуть — если не знать, можно не заметить.

Плечи напрягаются, взгляд цепляется за неё сильнее, чем нужно.

Сокращение «Мо» будто врезается в него.

Но уже в следующую секунду он усмехается, скрывая всё за привычной лёгкостью.

Нос щиплет при виде того, как Матвей её крутит, а мармеладка ведёт себя с ним так, будто знает его с рождения, а не видит второй раз в жизни.