Он видит — уверена, Матвей прекрасно видит, как меня ведёт от каждого его движения, знает, что я на диете из обязательств и намеренно дразнит меня запрещённым продуктом.

— Буду рад, — произносит он на русском, не дожидаясь, пока Шон переведёт. — Я очень уважаю и ценю своего тренера, а любая встреча с его драгоценной внучкой и её друзьями в радость. Друзья Мирославы — мои друзья.

Это всё какой-то кошмар.

Лёшка забористо ржёт, будучи в теме.

Шон, который, кажется, начал замечать, что его территорию топчут, хмурится.

Я же застываю, жадно глотая воздух.

Матвей только что сделал это. Использовал меня как разменную монету, буквально привязав ко всем совместным встречам, выставляя меня гарантом своего присутствия перед Нельсонами, зная, что теперь они от меня не отстанут.

Охренеть.

Это прямой выстрел из тяжёлого орудия по моей новой «спокойной» жизни.

Быть частью прайда, притворяясь хищником, чтобы не сожрали, — и без того тяжёлая задача. С новыми знаменателями в виде Матвея, в присутствии которого мне приходится напрягаться и ежесекундно контролировать себя, — вообще непосильная.

Мне нужен воздух. Срочно.

Если пробуду здесь ещё минуту, то просто сдетонирую, забрызгав всё это «ламповое» благолепие своим едким сарказмом и реакциями.

Воспользовавшись тем, что Шон увлёк Дейва и Нила к барной стойке, а Ингрид с мамашей уже вовсю обсуждают шкуру неубитого Аристова и следующий поход в МСГ с дальнейшим «продолжением», я максимально технично выскальзываю на террасу.

Гордость и каблуки заставляют держать спину, но внутри я просто бегу, забиваясь в самый дальний и тёмный угол, чтобы никто не нашёл.

— Бу-у-у-у-у-у… — звучит призрак моего прошлого за спиной.

Весьма ожидаемо, впрочем.

10

Хриплый голос вонзается в спину, заставляя позвоночник превратиться в ледяной столб.

«Бу» .

Один этот слог обращает старательно выстроенную жизнь без него в горстку пыли. Он сдул всё моё «благополучие» двумя буквами.

Мне чертовски страшно не справиться с эмоциями: их много, они бьют через край. Наша с Матвеем история долгая, и если посмотреть на неё как на графически изображённую диаграмму, счастливых моментов окажется ничтожно мало.

Все мои чувства к нему изначально были обречены — больные, вывернутые наизнанку. Мы слишком долго испытывали друг друга на прочность, совершая промахи, после которых здоровые отношения не выживают. Сам Аристов говорил: доверие — это фундамент. У нас же под ногами изначально была зыбучая почва.

Ни один из нас не виноват в вечных помехах и нестыковках, в несвоевременном вторжении третьих лиц.

Не виноват же?

Я давно приняла факт — между нами вечно кто-то или что-то будет: чужие интересы, разница в возрасте, Савва, потерянная вера. А теперь в этом списке — вся моя нынешняя жизнь: крошка Эмми, Лиам, Шон. Всё это слишком дорого, чтобы рисковать ради человека, который исчезает так же стремительно, как появляется.

И если у этого мужчины — самого восхитительного и разрушительного из всех, кого я знала, — к тридцати годам за душой не появилось ничего, кроме отточенного навыка эффектно исчезать, появляться и соблазнять женщин в обход постоянной… Насти, то у меня за спиной люди, перед которыми есть обязательства.

И я не имею права швырнуть всё в топку его безумия только из-за по-прежнему подкашивающихся в его присутствии ног и учащённого пульса. А именно так на меня действует звук голоса Аристова.

Он полный кретин, если считает, будто я стану сжигать всё ради его прихоти погреть ноги у моего костра ещё одну ночь.

Поток прохладного ветра играет в волосах, раздувая потерявшие структуру локоны, приподнимая их от корня на загривке.

Соберись, слабачка. Не забывай, почему всё сложилось именно так. Ты не должна наступать на эти грабли снова, позволять топтаться грязной обувью по белым коврам души. Самое главное — ты не имеешь права показывать уязвимость.

Выдав самой себе свод ценных указаний, медленно оборачиваюсь, стараясь быть невозмутимой.

Воздух в лёгких окончательно застревает.

Матвей стоит слишком близко. Настолько, что я вижу каждую тёмную искорку в его глазах и чувствую жар, исходящий от его тела. Его тепло пришлось бы кстати — кожа Матвея всегда была обжигающе горячей. А я натурально зябну на этом сквозняке.

— Мой жених ждёт меня в зале, — выдавливаю, пытаясь нащупать остатки воли.

Голос звучит жалко, надтреснуто. Кому я это напоминаю — себе или ему — не разобрать. Одно знаю точно: золотой ободок, удерживающий двухкаратник на безымянном пальце левой руки, никогда раньше не ощущался таким тяжёлым грузом.

— Твой жених сейчас занят тем, что лижет задницы снобам, — Матвей кривит губы в усмешке и делает шаг вперёд, упираясь руками о поручни по обе стороны от меня, стирая без того ничтожные сантиметры между нами. — А я спрашиваю тебя: скучала ли ты?

Никак не возьму в толк, какую игру он придумал на этот раз. Но она мне уже не нравится.

Вопрос повисает в воздухе.

Он не просит — он требует правды, которую я поклялась похоронить.

Я изменилась. Не знаю, замечает ли это Матвей, но «воздушное безе», на которое он дышать боялся когда-то, затвердело — теперь об него можно зубы поломать. По крайней мере, в этом я себя успешно убеждаю, стараясь не замечать расплывающиеся огни Нью-Йорка позади.

Слишком внезапно всё исчезает: нет никакого Манхэттена, нет Шона, нет фиктивного благополучия.

Есть только запах его кожи и эта невыносимая, тянущая боль, стреляющая в грудь.

Аристов — животное, не воспринимающее чужие границы.

— Прекрати, Матвей. Я знаю, что ты делаешь, не втягивай меня в это… Мы взрослые люди… я замуж выхожу, у тебя дома пресс… — осекаюсь. Подобная язвительность лишняя для той, кому всё равно. — Настя. Кстати, почему она не прилетела? Хотя не отвечай, мне всё равно. Все эти приколы с играми в ревность и сталкиванием друг друга в яму закончены.

— В прошлом? — усмехаясь, вырывая из всего контекста только это.

Тяжёлая ладонь смещается, ложась на тонкую вязку мохера, который ни черта не спасает от непрошеного тепла на талии. Будто и нет этой ткани вовсе.

— Тогда почему тебя так трясёт, Ми-и-ра? Почему сердце колотится на вылет?

Выдыхает мне в лицо, притискивая к перилам бёдрами.

Упираю руки в рельефные плечи, комкая ткань его футболки.

Я должна оттолкнуть его. Должна закричать.

Но вместо этого только фанатичнее щупаю перекатывающиеся мышцы, жадно вдыхая знакомый запах.

— Ты не имеешь права… — шепчу, чувствуя, как чужие губы обжигают мочку моего уха. — Не прикасайся… Пожалуйста.

«Соберись, соберись, оттолкни, ну же…» — орёт подсознание, пока я, малодушно ведомая порывом, запоминаю на ощупь все метаморфозы его тела.

— А ты попробуй запрети, — низко рычит, выдёргивая из-за пояса юбки лонгслив.

Грубые пальцы проскальзывают под его край, оставляя ожоги.

— Ты можешь врать им всем. Но мне — не стоит. Потому что я тебе не верю, и весь этот бред срабатывает как провокация — не в твою пользу.

— Я буду кричать!

— Кричи. Мне похуй.

С этими словами Матвей врезается в мои губы так резко, что зубы клацают.

Я не успеваю даже выдохнуть «нет», не то что закричать. Рецепторы топит его вкус, голова кружится — виски, цитрус и какая-то старая, выдержанная годами злость.

Это не поцелуй. Это захват. Присвоение по праву сильнейшего.

Взрослая женщина, мать, без пяти минут жена советует оттолкнуть, защититься. Не слушаюсь, вместо этого срываюсь, отвечая с той же яростью.

Вцепившись пальцами в жёсткие, короткостриженные волосы, позволяю «правильной девочке» внутри себя сдохнуть.

Поница́тельный мудак.

Я скучала по нему слишком долго. Скучала даже когда мы принадлежали друг другу — мне всегда было его мало.

Сейчас тоже — мало.

Спускаюсь к шее, раздирая кожу ногтями, не думая о вопросах, которые могут возникнуть по возвращении.