Я слушаю этот деловой трёп, возводя молитвы, чтобы не произошло страшного.

Шон сияет — для него это сделка века, приобретение друга в лице Дейва за счёт моих связей с русскими бойцами. В то время как для меня его идеальный пасьянс складывается в катастрофу.

Если Матвей согласится — он будет рядом. Долго. Постоянно.

Боже… Эмми, что будет, если он узнает о ней?

Паника перекрывает воздух. Мне очень страшно.

Поймав мой взгляд поверх головы прилипшей к нему Ингрид, Матвей излучает торжество хищника, который ещё не нанёс удар, но уже смакует вкус будущей победы. Он не спешит с ответом, он медлит, наслаждаясь моим немым бессилием.

Этот его прищуренный взгляд — мой приговор, который он подпишет, как только вдоволь натешится паникой.

— Разумеется, мистер Нельсон возьмёт все расходы на себя. Машина, квартира, — Шон переводит слова вошедшего в азарт Дейва с каким-то лихорадочным задором. — Медиа, контракты… всё, что пожелаешь.

— Как заманчиво. Могу я подумать? — баритон Матвея звучит низко, почти лениво.

— Nothing to think about, my boy! (Чего тут думать, мой мальчик! ) — кончики ушей Шона розовеют, а я едва не захлёбываюсь глотком минералки. Газ бьёт в нос, вышибая слёзы. — I see my daughter’s interest. All in all, I wouldn’t mind having a son-in-law like that (Я вижу интерес моей дочери. В целом, я бы не возражал против наличия такого зятя. ). — посмеивается он, добавляя более серьёзно нам с Шо: — Translate it word for word, Miller (Переводи слово в слово, Миллер ).

Внутри всё обрывается.

Почему меня это вообще цепляет?

Мы друг другу никто. Я замуж выхожу в конце лета. Между нами пропасть глубже Гранд-Каньона, а Матвей — взрослый мужчина с определёнными потребностями. Не Нельсон — так кто-то другой. Сколько у него было таких «Ингрид» за эти годы, Мирка? Чего ты бесишься?..

Матвей молчит, лишь изредка кивая. В его взгляде столько сытого превосходства, что по коже стройным маршем мурашки сходят. Его ни капли не смущает, что Нельсон, по сути, предлагает ему роль элитного домашнего питомца. Он не пресекает этот флирт. Не осаживает Дейва за его тошнотворную прямолинейность. Наоборот — подыгрывает всему, что заставляет меня закипать.

Он ловит каждое моё движение со смешками и мерзкими улыбками. Матвей слишком хорошо меня знает. Знает, что я сейчас на грани, вынужденная сидеть в паре метров и наблюдать за этим актом публичного соблазнения «по-нельсоновски».

Пенелопа что-то оживлённо щебечет, Дейв заливается смехом, отмахиваясь от рабочих вопросов Нила, а я замираю. Смотрю, как Ингрид «случайно» касается предплечья Матвея. Как она без тени стеснения ведёт пальчиками по его рукам, по груди, прощупывая рельеф мышц под тканью.

В груди начинает противно, по-живому саднить. Хочется содрать её руку с его кожи, но я лишь сильнее вцепляю пальцы в собственный локоть.

— Get me a Prosecco (Организуй мне просекко ). — Ингрид щёлкает пальцами в воздухе. Высокомерно, по-хозяйски, проверяя персонал на дрессинг.

Ситуация — обнять и плакать. У Аристова будет хоть одна женщина, пьющая что-то, кроме этой кислой бурды?

Когда очередь доходит до меня, я не успеваю и пискнуть. Выбор делает Матвей, вновь ставя меня в неловкое положение. Диктует заказ с такой ледяной уверенностью, будто мы всё ещё делим одну постель, а не четырёхгодичную пропасть.

— «Курвуазье ХО», — он переводит на меня тягучий взгляд, обозначая пальцами двойную порцию.

Рядом сидящий Лёшка начинает хохотать. Он единственный за столом, посвящённый в наши отношения.

— Всё верно, Мирослава?

Вопрос риторический, и ответ ему не нужен — он забивает им сваю, демонстрируя всем, а прежде всего моему жениху, что знает мои предпочтения на уровне инстинктов.

Я киваю, как загипнотизированная, не в силах отвести глаз. И только когда Матвей возвращает всё внимание Ингрид, до меня доходит: я собиралась взять виски.

Когда приносят заказ, Ингрид с жадностью прикладывается к бокалу. Хочется поморщиться — все его подстилки пьют одно и то же. Словно их штампуют на одном заводе.

Это не ревность, нет. Это просто сухая констатация. Ревность в моём случае непозволительна. Матвей всё равно исчезнет из моей жизни. Снова.

На протяжении всего вечера улыбка не сходит с моего лица. Кажется, губы застыли в этом положении навсегда — хорошо, что есть челюстно-лицевая хирургия, если что, мне помогут.

Я улыбаюсь и когда Ингрид отпускает очередную двусмысленную шуточку на ломаном русском — всё. Мой лимит исчерпан. Предохранители горят, и этот запах палёной проводки уже ничем не скрыть.

Пенелопа смеётся, Дейв хлопает Лёшку по плечу, а границы между дорогими пиджаками и потными футболками окончательно размываются под воздействием премиального алкоголя. Янтарная и прозрачная жидкость льётся щедро — за счёт элитного «прайда». Мои уставшие скулы бьёт судорога, мозг превращён в желе.

Выпиваю залпом двойную порцию некогда любимого коньяка, с грустью понимая — третья будет лишней. Я почти готова ныть, как маленькая девочка на кассе, выпрашивая свою конфету. Только вместо конфеты — такси до дома.

Казалось бы, хуже быть не может. Но ровно за секунду до того, как я решаю сдаться, Пенелопа совершает невозможное с точки зрения логики, географии и банальной физики. На мою Чернобыльскую АЭС внезапно падает тектоническая плита, на которой уютно расположились Хиросима и Нагасаки, окатывая меня ударной дозой новых изотопов.

— Matvei, we’re simply fascinated by you and what you do (Матвей, мы просто очарованы вами и тем, что вы делаете ), — Пенелопа подаётся вперёд, бесцеремонно вклиниваясь в личное пространство Аристова, подобно дочке. — How long of a consideration period do you require? Will you be remaining in the States? (Как долго длится период обдумывания, который вам требуется? Останетесь ли вы в Штатах? )

Ингрид тут же пытается перевести вопрос на свой манер:

— Мистер Ари’стов… фи… планируете жить с нами?

Она заглядывает ему в рот, надеясь на утвердительный ответ. Я же, как можно незаметнее, качаю головой, надеясь, что именная миска и жетон на ошейнике Аристов на себя примерять не даст.

А именно так звучит всё предложенное.

Шон, заметив замешательство на лицах окружающих от «талантов» юной мисс, мягко перехватывает инициативу, дублируя вопрос на более чистом русском.

Улыбка на губах Матвея становится осязаемо острой — и адресована она, конечно же, мне.

Чёрт , осекаюсь — я слишком заинтересованно на него смотрела в ожидании.

— Вообще-то я думал, что нахожусь на вечеринке, а не на пресс-конференции, — отшучивается он, глядя куда-то сквозь Пенелопу.

Шон быстро переводит его слова Нельсонам, и те весело смеются, принимая правила игры.

Но Матвей, не дожидаясь, пока затихнет их смех, чеканит:

— Но я обещаю подумать, тем более что у меня и правда очень скоро намечен выход на эту же арену.

— О-о-о… — тянет Ингрид, тут же цепляясь за эту сахарную кость. — Значит ли это, что мы приглашены и на следующую вечеринку? В честь победы?

Матвей медленно переводит на неё взгляд, но чувствую, что метит при этом в меня.

Лениво откинувшись на спинку дивана и окончательно забыв о приличиях, потягивается. Его чёрная майка задирается, беспардонно оголяя полоску плоского живота с россыпью мелких тёмных волосков и яркую резинку, выглядывающую из-под низкой посадки джинсов.

Я, в числе других, задерживаю взгляд на этом «безобразии», слишком хорошо припоминая, насколько сладкий и твёрдый у Матвея… пресс.

О чём ты думаешь, Мирка! У твоего мужчины превосходное тело. Пусть смотрят те, у кого мужчины обрюзгли.

Отвесив себе мысленный подзатыльник, я наконец заставляю себя оторваться от этого разврата — и тут же ловлю прямой воздушный поцелуй, отправленный чертями из самой глубины почерневших глаз Аристова.

Мы оба — на уровне инстинктов, на грани фола — считываем эту вспышку, ощущая, как между нами натягивается невидимая нить, вибрирующая от невысказанного, дикого желания.