Дергаюсь в сторону лестницы с рабочим вариантом в голове. Мне бы только добраться до него — и повеселимся. Крестики-нолики, где пол вместо бумаги, а лицо костюма — фломастер. Игра, в которую мне не терпится поиграть со дня знакомства.

Почти дохожу до ступенек, когда к руке липнет Мира, хватаясь за рукав пиджака. Виснет, выкрикивая что-то неразборчивое. Ее голос попросту тонет в шуме крови, бьющей по перепонкам. Отцепляясь, преграждает путь, руки перед собой складывает в умоляющем жесте.

Отодвигаю в сторону, как мешающее препятствие. Контролировать себя стараюсь, вреда не причинить. Мы привлекаем к себе слишком много лишнего внимания. Слишком дикие и инородные для возвышенно-приторного общества вокруг.

Яркая вспышка — сокрушительный удар копья.

Острое стальное острие вонзается под лопатку, разбрасывая мое тело на куски и собирая обратно по частицам, как конструктор. Мой день рождения не скоро, подарков не жду. Следовательно, к влажному прикосновению желанных губ оказываюсь не готов.

Она работает профессионально, как умелый матадор, укрощающий взбесившегося зверя. Ее холодные руки ложатся на мою шею, мгновенно укрывая, словно тяжелым защитным плащом, от всего остального мира: от пафосной толпы, от ублюдка внизу.

Этот жест — не нежность. Это властный приют.

Остужает. Ставит гонор на паузу. Затылком улавливаю касание пальцев в волосах, а после — короткое замыкание.

Сам поцелуй становится финальным, смертельным ударом, который наживую перепрошивает мое сознание. Она выжигает старые настройки, ломая хребет моей убийственной ярости. Нокаут одним касанием нежных алых губ. Вся дурь, весь гнев и порыв распечатать фломастер марки «Миллер» вылетают из легких с хриплым, рваным стоном.

Обезоружен. Пленен. Уничтожен и заново создан ее волей.

В кайфе глаза прикрываю, позволяя оттащить себя в тень колонн. Перехватываю тонкую талию, придавливая к прохладной стене. Запоздало вспоминаю о фиолетовом безумии. Сверяю реакции Бу, отстраняюсь. Поймав в глазах аналогичный моему голод, возвращаюсь на верный путь к своей кончине.

Клубничный аромат щекочет ноздри. Знакомый вкус возвращает в прошлое, где я был счастлив.

Прекрасно знающая все мои болевые точки, умело пользуется запрещенными приемами. Грязно играет на слабостях.

Знает, что не откажусь от нее. Знает, сука, что люблю ее вусмерть. Не может не чувствовать.

Гнев на милость меняю, растягивая лыбу до ушей, радостно рога натягиваю.

Бэмби ж, блядь.

43

Театр кишит манерной публикой, ревностно соблюдающей этикет; в этом храме искусства даже супружеские пары избегают лишних касаний, боясь нарушить негласный устав приличия. На этом фоне то, что мы вытворяем в тени колонны, кажется первородным грехом и чистым бесстыдством.

За месяцы в Нью-Йорке я целовал её неоднократно, но, чтоб мне провалиться, никогда еще не было так сладко.

Её поцелуй действует как глушилка: мозг наживую выжигает нервные импульсы, отправляя телу моторные команды на уничтожение, но сигнал просто не доходит до мышц. Провод перерезан на полпути. Руки и ноги больше не слушаются моей злости, подчиненные её губам.

Губы давно потеряли чувствительность. Ширинка натянута куполом. Дымится вовсю, но оторваться сил нет — Мечникова окончательно расшатала мои нервы.

Вцепилась в меня так крепко, как никогда раньше.

Так сильно боится за Миллера?

— Show some respect for the arts, will you? Disgusting (Проявите хоть каплю уважения к искусству. Отвратительно ).

Доносится сквозь вату в ушах. «Иди-ка ты нахуй, почтенная леди. У меня тут магнитные поля сместились, притянуло — сам в шоке».

— Get a room, you two! This is a theater, not a brothel (Снимите номер, вы двое! Это театр, а не публичный дом ).

Мечникова моя разрывает контакт, откидываясь спиной на холодную каменную поверхность. Грудь подлетает при каждом вздохе, демонстрируя острые, как пики, соски.

— Давай уберемся отсюда, — быстро тараторит, задыхаясь от собственной смелости. — Давай сбежим, Мо? Прямо сейчас…

Эти слова — такие нужные, такие выстраданные — врезаются в уши сильнее промежуточного стоп-сигнала. Неужели начало белой полосы виднеется?

Внутри всё замирает от давно забытого ощущения счастья, а потом мозг, отравленный годами подозрений, начинает подкидывать варианты.

Я тот еще «Бэмби», но не настолько, чтоб не выкупить. На зрение не жалуюсь, офтальмолога проходил в апреле перед сборами. Отлично вижу, как косится в сторону лестницы. Свое любимое амплуа ебаной спасительницы накидывает. В загон увести пытается, пока не наделал фарша из её «идеальной» жизни.

Следом приходит другая мысль. Да пусть я буду дважды и трижды оленем. Хоть до бесконечности. Главное в другом. Прямо сейчас она готова уйти со мной. Сама. По доброй воле.

Да, ситуация до отвращения жалкая. Но другого шанса у меня может просто не быть. Похер на её манипуляции чистой воды и на мотивы, которые она преследует. В топку гордость, принципы — туда же. В данный момент она сама тормоза отключила. Смысл мне свои выжимать?

— Пожалуйста, Мо, я хочу уйти… — это её «Мо», шепотом, с нотами отчаяния, сносит с ног, роняет самообладание ей под ноги. — С тобой хочу, Мо. Идем, пожалуйста, быстрее.

Где-то я слышал нечто подобное. В ушах оглушительно звенит её голосом наше общее прошлое: «Пожалуйста, Мо, я хочу домой». Тогда сделал по-своему. Посчитал, будто лучше знаю, как надо. Не послушал — и в итоге потерял своих девочек.

Жизненный урок усвоен. За ошибки нужно платить, и за свои я заплатил сполна.

Повторно не допущу. Поумнел. Поумнел же, сука?

Смотрю в глаза, в которых страх мешается с дикой, выбивающей...

— Хочешь уйти? — переспрашиваю я, и в словах слышу новый треск ломающегося хребта. — Ладно. Уходим.

Перехватываю потеплевшую руку, переплетая наши пальцы крепко-накрепко, до знакомого хруста.

На Миллера класть. На самом деле его ангел-хранитель сейчас три пота спустил. С Нельсоном... потом порешаем. Насколько мирно — зависит исключительно от него.

А сейчас моя девочка хочет бежать — мы будем бежать.

Вылетая через черный ход и игнорируя недоумение на лицах охраны, мы попадаем на улицу. Здесь душный воздух мегаполиса бьет в лицо, как мокрое полотенце в коротких перерывах между раундами. Секундная передышка окончена — пора раствориться в реве вечернего трафика, пока хвост не сел на пятки.

— Ты на машине? — взволнованная Мира лихорадочно оглядывается на стеклянные двери театра. Паникует, что кто-то остановит? Это она зря. Такой силы сейчас не существует.

— Вон там, на гидранте стоит, — кивком головы указываю в сторону припаркованного против всех правил «Челленджера».

Ловлю укоризненный взгляд. Как мразь припарковался. Штрафы? Докину к общей массе утраченных активов. Хули?!

Я не жду ни одобрения, ни разрешения. Крепче сжимаю руку, которая всегда была в несколько раз меньше моей. Не забыв о манерах, открываю перед ней дверь и почти затаскиваю на пассажирское сиденье.

Мощный мотор отзывается рыком, который в чопорной элегантности Верхнего Вест-Сайда звучит как скрежет вилки по тарелке. Нам нужно свалить из этого района раньше, чем жених сообразит, что его главный экспонат украден.

— Куда мы едем? — шепчет, вступая в борьбу с ремнем безопасности, лента которого ложится поперек груди слишком туго, мешая полноценному дыханию. Полагаю, дело в её травмах. Боже, что я творю...

Да кто ж его знает?

Делаю пару мысленных зарубок. Дальнейший маршрут мы обязательно выстроим позже. Как только я получу ответы на интересующие меня вопросы.

Выжав педаль в пол, пролетаю несколько светофоров на красный, прежде чем вижу подходящий карман. Резко сворачиваю в слабо освещенный переулок и бью по тормозам.

Визг перегретых колодок, покачивание кузова и нарастающая тишина, нарушаемая только тиканьем остывающего двигателя и постепенно замедляющегося пульса.