— Ли?

— Ми, я не знаю, как так вышло… — от звучания паники в его голосе всё падает в пятки и ещё ниже. — Я… я потерял Эмс.

Вдох... Вдох... Вдох...

А выдохнуть не выходит.

17

Матвей

Нью-Йорк — сногсшибательный, мать его, город. Стекло, бетон, светомузыка, не гаснущая даже в три часа ночи.

В глазах прохожих — печать хозяев мира. Возможности здесь валяются прямо под подошвами: наклонись и подбери. Мечта, сказка, ебучий Диснейленд для взрослых.

Гуляю по этому парку неделю и не понимаю, какого черта она выбрала именно это место, после Москвы, после всего, что у нее было, после меня, нас. Что здесь такого, чего, блядь, нет в России?

Свобода или возможность стереть прошлое к хуям, чтобы не оглядываться ни на секунду. Замуж собралась, за кого? За очередного латентного педика в костюме?!

Столько времени убиваться по этой девке, чтобы что?

Понять, что изначально не было шансов?

Даже не знаю — радоваться прозрению или пустить скупую мужскую слезу от чрезмерного объема мускулинности и тестостерона в организме?

Жвачка, безусловно, способна привить комплекс неполноценности — и мужчине, и целому городу. Очевидно, мы с Москвой просто не доросли до эстетических стандартов великой примы.

Похер, послезавтра домой. Билеты куплены, в почте висят, всё решено, всё закрыто, всё закончено, только внутри опустошение. Стоило один раз её увидеть — и под грудиной снова вскрыло, старые швы треснули, и туда кто-то лезет пальцами, раздирая до мяса, как в одном из хорроров, которые раньше любили смотреть. Несогласие со сложившейся ситуацией дерёт не хуже воспоминаний. Желание наказать за свои мучения, за то, что забыть дрянь не могу, хочу, чтоб тоже в хорроре жила.

Мирослава — даже имя это в голове триггером щёлкает. Сколько ещё женщин с таким именем знаю? Ни скольких. Слышу — обрывает, руки треморит.

Больше четырех лет учился жить так, будто не было ничего, никогда не… выдирал с мясом, не удерживал контролем.

Самолично на помойку выносил тот розовый ковер, на котором трахал её в день покупки и кучу раз после.

Квартира ушла за бесценок, лишь бы быстрее. За полгода так и не удалось выветрить из комнат запах цветов и клубники. Слил побыстрее, только бы не задыхаться каждый день, переступая порог хаты. Переехал в съёмную — бабла на три таких хватило бы. Но мне время нужно было для полного принятия реальности и осознания, как вообще выстраивать жизнь с нуля.

А потом — поездка к тёте Насте на день рождения.

Клятвы самому себе перед резными воротами: только цветы, подарок и час за столом. Никакой алкашки и лишних экскурсий по дому, который свой с раннего детства, со всеми скрипучими ступеньками и дверным косяком, на котором засечки роста «Яко, Вако и Дот».

Прямая дорога от входной двери до стола и так же в обратную сторону. Цветы, подарки — не моя, но любимая семья.

Годность клятвы закончилась сразу, как порог переступил.

На тренировке, видимо, остатки мозгов отшибло — отказали тормоза, которые должны были меня остановить. Иначе как объяснить, что ноги сами понесли на второй этаж «искать ванную», которая исторически на первом расположена. Влетел в её розовую спальню и, как последний нарик в ломке, начал обнюхивать всё, что попадалось под руку. Трясся над каждой шмоткой. Позорно сбежал, не высидев получаса, долетел до ближайшего супермаркета и скупил там весь запас ебучего детского шампуня с клубникой. Просто чтобы он был. Чтобы стоял в ванной и напоминал, какой я еблан каждый день.

Зря только квартиру менял. Один хер и ковер похожий через время купил.

Вернувшись в один вечер домой, я раскурочил всё к хренам: стол, стулья, два зеркала — вдребезги. Одно из них я добил телефоном — впечатал его в стекло с размаху, потом нереально было разобрать, где остатки зеркала, а где — экран. Всё смешалось в одну блестящую крошку.

Сверкающие осколки — последнее, что помню. После ничего. Темнота, провал в памяти. Выпал из реальности на несколько суток, сам не понял как.

Константиныч поднял кипиш, пацаны говорили «заяву» на третьи сутки писать ходил, прикололись, конечно, сложно представить старого пса в ментовке по такому поводу.

На четвёртые, что ли, меня нашёл Ким — времени осушить весь мини-бар мне в тютельку хватило.

Ким подвалил ровно в моменте, когда я дохлёбывал остатки со дна последней бутылки, сидя на полу.

Втыкал в панораму.

Город светился внизу, а я — полностью потух.

В одной руке — «Курвуазье», который я глушил из горла как последнее чмо. Спецом напоследок оставил, ею начатый.

В другой — флакон шампуня. Я им, блять, занюхивал.

Дно пробито.

Пиздец как он есть, и мне в том состоянии было чертовски уютно.

Не помню, чтобы Мира хоть раз пользовалась парфюмом. Она всегда пахла ягодами — один и тот же горьковато-сладкий шлейф через всю жизнь.

В пять лет этот запах сопровождал её косички, мелькающие перед теликом, мешая рубиться в приставку, доводила меня до белого каления.

В шестнадцать — он стал вкусом нашего первого поцелуя, если то касание можно так назвать. Других целовал после, а её вкус к губам прилип и несколько дней отравлял.

Малышка Бу. Тогда она подставила мне сердце, а я по нему треснул. Кайфовал даже, что наконец «отлипла», чувствовал себя свободным… Каким же тупым самонаёбом это оказалось.

Торкнуло гораздо позже, смекнул, что подсознательно ищу эти ягоды в каждой встречной-поперечной. И не нахожу.

В ней нашёл. Когда обнял уже взрослую Бу, и этот родной запах ударил по рецепторам похлеще любого допинга.

Посыпался. Понял: вот оно, моё. Хочу только так — просыпаться и засыпать, уткнувшись в её волосы, вдыхать этот личный сорт безумия. Меня затянуло в зависимость так мощно, что даже комбо «коньяк с её шампунем» больше не казался зашкварным.

Просто открывал крышку, ловил этот сладкий ягодный морок и снова прикладывался к горлышку.

До искр из глаз. Вот она, цена «близкой дистанции», цена, которую платит мужчина, вставший перед своей женщиной на колени — руки в стороны развёл и ждёшь, давая право выбора: в объятия упасть или приговор вынести.

Ким по жизни ветреный загульный буек, казалось, его вообще моё состояние смутить не должно, но даже он в тот день смотрел на меня как на покойника. С какой-то жалостью, смесью брезгливости и шока — таким он меня раньше не видел, что уж там, я и сам с себя охреневал.

Ржал, сволочь, помогая дойти до лейки душа, припоминал приметы каких-то суеверных дур: мол, из-за разбитых зеркал мне теперь четырнадцать лет удачи не видать.

Вспомнил его слова в пятницу.

Там все мои «неудачи» в паре метров от октагона сидели, в VIP-ложе.

Закутанные в дорогой белый обвес, с чужой рукой на острых коленях.

Декларация приговора, который я сам себе позволил подписать.

Бесит, сука — столько времени прошло, а я так и не понял: было ли хоть что-то настоящим? Или всё — хитро выдуманный способ дать мне сдачи? Было ли у неё что-то с тем хохлатым уёбком Савиным? Да по-любому было. Сам же за руку ловил у отеля и на вечере благотворительном…

Наверное, тогда окончательно дошло: всё произошедшее между нами — не больше чем прихоть злопамятной стервы.

А так верить хотелось.

Даже в день расставания, когда у «Мариотта» подбирал — искал оправдания, свои же глаза убеждал во лжи.

Цена?

Полгода встреч с мозгоправом, чтобы выжечь её имя из памяти, отодрать эту прилипшую под рёбрами жвачку. Другого выхода просто не видел, сам пытался, не справился. Бабла слил столько — ебнуться можно. Думал — излечился.

Херов пачку и выгребную яму.

Приперлась в клуб, в аккурат к концу моих сессий. Договорился о срочном приёме за двойную плату, главное, чтобы приняли в течение часа.

Вылетел на улицу, а там в конце припаркован мерс с Мечниковой за рулём.

За малым не сорвался, сгрести хотелось, целовать нежные губы, домой, на долбаный ковер.