Вот тут подвисаю, потому что я-то была уверена, что их сделка — это разовый бой, после которого Аристов покинет Штаты.

— Прости, я не понимаю… какой контракт?

— Ой, я точно нье знаю подробностей, — у Ингрид случается очередной приступ «языкового критицизма». Хочется подойти и постучать по её голове, как по старому телевизору, чтобы картинка прояснилась. — В общьем, расторжение их договора будет… как это сказиать? Дорого и плохо. Очень дорого.

Больше ничего выудить не удается — в столовую входит Матвей.

В одной руке он держит Эмми, в другой — плотную скрутку бумаг.

Я опираюсь бедрами на край стола, в упор разглядывая Аристова. Ингрид еще что-то говорит, стоя совсем рядом, но я её не слышу. Мой взгляд прикован к её ладони.

К тому, как спокойно она лежит на поверхности, где совсем недавно…

Сжимаю зубы до скрипа.

Интересно, она чувствует хоть что-то? Какое-то эхо? Или для неё это просто мебель, кусок дерева и пара гаек?

В голове слишком громко стучит пульс: сколько недель назад на этом самом месте Матвей сдирал с меня одежду, а я плавилась под его ладонями? Если бы не Лиам, мы бы дошли до конца прямо здесь. Страсть тогда была такой концентрированной, что её можно было пить, взахлеб.

Матвей отвечает мне тем же — тяжелым, сканирующим взглядом, от которого под кожей начинают бегать искры. Поздно вспоминаю, почему все это время старательна избегала прямого зрительного контакта с ним. По тому, как темнеют его зрачки, понимаю — он помнит. Он думает о том же самом.

— Чито это? — Ингрид тянется к бумагам в его руках, пытаясь разбить тишину. — Это рисунки? Можно посмотреть?

Матвей едва заметно качает головой, опуская дочь на пол. Сверток подчеркнуто резко сует в задний карман джинсов, подальше от её любопытных пальцев.

— Поехали? — бросает команду «Грите», не глядя на неё. — У ребят ранний вылет, Мирославе пора укладывать малышку.

«Мирослава».

Снова полное имя. Стена льда в километр высотой. В ту ночь, когда он ушел от меня босиком, не было столько холода — я снова была его Мирой.

Когда он называл меня прежним «Бу», дыхание перехватывало. А потом я его остановила… пресекла нашу очередную ошибку.

И, кажется, тот раз действительно был последним.

Теперь окончательно — Мирослава.

Когда за ними закрылась дверь, я почувствовала себя обескровленной. Но вида не подала: до последнего «хорошая и послушная» девочка.

Искупала дочь, подготовила ко сну. Эмми заснула подозрительно быстро, не дослушав короткую сказку про «Русалочку».

Не знаю, как долго сижу на краю её кровати, не в силах отстраниться. Нужно проверить документы и еще раз переговорить с Ли. Но вместо этого безостановочно вдыхаю любимый запах, в котором сегодня отчетливо проступили горьковатые нотки цитруса, смаргиваю подступившую влагу и осторожно целую спящую макушку. Перед глазами стоит сцена в гостиной, в ушах — её звонкое, на всю комнату: «папуля».

— Ну и устроила ты сегодня диверсию, мармеладка… — шепчу я, припоминая бледное лицо Шона.

Прижимаюсь губами к её лобику и замираю. Сердце делает кульбит, падая в желудок. Кожа слишком горячая. Обжигающая.

Эмми горит.

Я ошиблась, настоящая диверсия случается глубокой ночью — цифры на градуснике ползут к отметке тридцать девять и пять.

Выжигающая лихорадка.

Приложив не мало усилий на уговоры, отправляю переживательного Ли в командировку. В эту секунду я не вспоминаю ни про собственную работу, ни про отчетные выступления, от которых зависят зачисления и переводы моих девочек. Ни тем более о сорванных «мини-каникулах» и обещаниях, данных Шону.

Когда врачи сообщили мне о беременности, я дала себе слово ставить растущую внутри меня жизнь превыше всего. И сейчас, спустя годы, этот обет — единственное, что имеет вес.

Там, за порогом детской, весь остальной мир перестал существовать.

Всё потеряло значимость в ту секунду, когда я почувствовала жар…

29

Дергаюсь, присев на постели, когда с тихим щелчком дверь палаты открывается.

С появления Эмс на свет нас всегда было только трое.

Во всей случившейся суматохе я забыла сообщить о случившемся Матвею и теперь не без удивления наблюдаю за приближением широкоплечей фигуры в белом халате.

От осуждения в его взгляде неуютно. Закусив щеки изнутри, я наблюдаю за тихим гневом Аристова.

Эмми недавно заснула, температура начала падать всего час назад. Но медленно, очень медленно.

— Какого черта? Я узнаю от своей девушки, которой сообщил твой жених, узнавший от твоего друга, что моя мать и его дочь в больнице? — он шепчет, но делает это так, что сквозь землю провалиться охота.

Я вообще никому ничего не сообщила. В транс впала и вышла только сейчас, кажется.

Неуютная скованность переходит в агрессию. Он-то спал этой ночью или чем там занимался со своей малолеткой?!

Это я со вчерашнего вечера места себе не находила.

— И тебе доброго утречка. Не шуми, она только что заснула, — хриплю, сдвигая к переносице брови. — Температура падает, ты можешь возвращаться к своей «девушке».

Шиплю не без яда во фразах.

Правда, Аристов быстро сдувает всю мою спесь, больно хватая за запястье и, рывком дернув вверх, выталкивает в больничный коридор, а затем и на пожарную лестницу, подальше от косых взглядов дежурных сестер.

Холод пожарной лестницы пробирается сквозь тонкую одежду, но внутри у меня полыхают пожары. Я понимаю, что он прав: отец должен был узнать первым, но его недружелюбный, обвиняющий тон гасит во мне любое желание извиниться. Вместо этого в горле горьким комом стоит имя Нельсон.

— Как благородно с твоей стороны, Матвей. Оторвался от своей куклы ради визита в больницу? — ядовито бросаю я, пытаясь высвободить руку. — Небось сильно расстроилась, что прервался ваш «интимный досуг»?

Меня трясет. Я почти физически чувствую на нем запах её приторных духов. Сама мысль о том, что он приехал к нам с дочкой прямиком из её постели, невыносима.

Завожусь, истерикой на грани обморока от бессонной ночи и ревности, которую отчаянно пытаюсь отрицать.

— Перестань, — глухо роняет он.

Не обращая внимания на мои протесты, Матвей делает шаг и обхватывает меня за плечи, притягивая к себе.

Всхлипываю, уткнувшись носом в его грудь, позволяю укачивать себя, как маленькую. И эта внезапная нежность пробивает брешь в моей броне.

— Я так испугалась… — шепчу перед тем, как резко отстраниться, демонстрируя ему покрасневшее запястье. — И ты еще... схватил меня так грубо. Больно!

Я вижу, как его зрачки расширяются. Он снова притягивает меня. Чувствую, как его пульс внезапно ускоряется, превращаясь в дробный, рваный ритм под моей щекой.

— Прости, — выдыхает он, поднося к губам мою руку и бережно зацеловывая красные следы от своих пальцев. — Я тоже безумно испугался за Эмми. Ингрид толком не смогла объяснить, что случилось, сказала про скорую и больницу... А ты не брала трубку. У меня внутри всё перевернулось.

При упоминании её имени я снова взвиваюсь, пытаясь вырваться.

— Пусти! — дергаю руку, пытаясь высвободить её. — Иди к ней! От тебя пахнет... пахнет ею! — кричу, задыхаясь.

Матвей стискивает меня крепче, игнорируя истерику.

Он негромко смеется — этот короткий, сухой смешок заставляет меня замереть.

— Ты бредишь. У тебя жар? — шутливо трогает мой лоб, проверяя температуру. — Тише, девочка, шшш... От меня пахнет только мной. Эту ночь я провел один. Отвез Ингрид домой сразу после ужина.

Я замираю, вся агрессия куда-то испаряется, оставляя после себя звенящую пустоту и облегчение после сказанного им. Снова вдыхаю его запах — чистый, знакомый, пахнущий спокойствием и чем-то глубоко родным.

Как же сильно я запуталась...

Отодвинув меня на вытянутых руках, Матвей расплывается в наглой, пугающей меня усмешке.

— Ты что, ревнуешь? — он буквально скалится, наслаждаясь моментом.