В носу начинает щипать, а в голове взрывается граната. Чем ещё этот день меня порадует? Матвеем Аристовым собственной персоной в центре октагона? Ледяная догадка прошибает до самого копчика.

— Кто будет биться в клетке? — голос звучит хрипло и слишком громко.

Я резко разворачиваюсь к нахмурившемуся Шону и застывшему рядом Лиаму.

— Детка, я не совсем понимаю… — начинает мой жених, но я уже не слушаю. Волна истерического страха несёт меня на поиски опровержения.

— Чей бой мы идём смотреть?!

Воплю, бегом устремляясь в гостиную к стоящему на зарядке мобильнику. Чёрт, только не это… Почему я сразу не проверила список кардов до того, как согласиться? Как я могла быть такой идиоткой?

Афишу удаётся открыть с третьей попытки — руки трясутся, как у алкоголички со стажем. Быстро сканирую списки претендентов и замираю на знакомой фамилии. Секунда, две… шумно выдыхаю скопившееся напряжение.

— Господи, спасибо… Спасибо тебе!

Среди основного состава бойцов значится Уваров. Лёшка! На душе мгновенно становится теплее при мысли о скорой встрече. Времени утекло много — как же интересно, каким он стал… И как посмотрит на меня дедушка, когда увидит в толпе?

Мгновение — и в голове всплывает: «Позвонить маме, узнать, правда ли дедушка здесь?» — порыв сходит на нет: холодная стена реальности останавливает меня. Разница во времени — в семь часов, в Москве глубокая ночь, мама, скорее всего, спит и звонка моего не услышит. Да, она точно спит — мой звонок неуместен. Что ж, придётся оставить всё на волю случая.

Лёшка — это ведь его тень. Если Уваров здесь, значит, и дедушка сто процентов будет где-то рядом.

И всё же мысль о маме остаётся едва уловимой тенью, тихо напоминая, что поддержка могла бы быть рядом, если бы не часы, километры и прошлые обиды.

Порой кажется, что лёд между нами за эти четыре года превратился в арктический панцирь. Но, может, сегодня всё изменится? Может, эта случайная встреча — тот самый шанс растопить его обиду за мою глупо похеренную карьеру? Я так отчаянно надеюсь, что мой суровый и очень упёртый дед не будет злиться на меня до гробовой доски. Он уже далеко не молод — восьмой десяток разменял. Страшно не успеть. Очень страшно.

Откинув грустные мысли, счастливо взвизгнув, разворачиваюсь на пятках и, раскинув руки в стороны, плашмя падаю на постель.

— Мамочка, почему ты убежала? — растерянно звучит голосок влетевшей в комнату Эмми. Пара секунд — и вслед за ней появляются ещё два представителя моей «новой жизни».

— Ох, мармеладка… кажется, сегодня я встречусь с одним очень важным для меня человеком.

Без слов разворачиваю экран к растерянным, нависающим надо мной мужчинам, указывая на строчку в перечне, где среди кучи чужих фамилий ярко горит моя собственная:

Мечников Иван Константинович — главный тренер Уварова Алексея Сергеевича.

5

Чем ближе наше такси подползало к Мэдисон-сквер-гарден, тем отчётливее я ощущала, как внутри закручивается тугая спираль мандража. Огни Нью-Йорка сегодня кажутся слишком яркими, а толпа у входа — слишком плотной, словно весь город решил именно сегодня стать свидетелем моей личной казни.

Боссы Шона в последнее время заливались соловьями, распевая дифирамбы его талантам, прозрачно намекая: кресло повыше уже ждёт, осталось только сделать финальный рывок. Для Шона очень важно быть независимым от отца, с деньгами и возможностями которого он мог бы переехать куда-нибудь на Бали, например, где целыми днями рассекал бы волны и курил какой-нибудь забористый бамбук, лёжа в гамаке. Шутка. Я горжусь им и его рвением к самостоятельности. Приятно знать, что все знаки внимания, ухаживания и подарки — именно от него, а не от его отца. Всё, что имеет Шон, от и до — его.

Сегодняшний вечер — тот самый стратегический плацдарм.

Здесь соберутся все: соучредители, инвесторы, их холёные жёны, подружки-модели и акулы бизнеса, которые фальшиво улыбаются, снисходительно назначая цену каждому в этом зале.

По логике вещей, именно Шону полагается сейчас сидеть и обгладывать ногти от волнения, а мне — изображать из себя невозмутимый оплот спокойствия. Поддержку. Украшение. Безупречную спутницу, способную вежливо кивать, смеяться в нужных местах и не сказать лишнего.

Но на деле всё выходит с точностью до наоборот.

Предвкушение встречи с Лёшкой и — если повезёт — с дедушкой довело меня почти до икотного паралича. С той самой минуты, как в списках бойцов мною были откопаны родные имена и фамилии, сердце колотится в ритме бешеного чечёточника, выбивая дробь прямо в горле.

Чётко чувствую этот ритм — под рёбрами, в висках, в подушечках пальцев. Закольцевав момент будущей встречи, кручу его и кручу, как карусель.

Вдруг он не появится?

А вдруг появится — и посмотрит сквозь меня? Не захочет разговаривать, как в нашу последнюю встречу…

— Всё будет хорошо, детка, — Шон накрыл мою заледеневшую ладонь своей. Его голос спокоен, как будто мы едем не на арену, а на воскресный бранч. Шон, разумеется, в курсе моих натянутых отношений с семьёй: я рассказала ему об этом, когда он в очередной раз спросил, почему я не хочу познакомить его с родными. Первое время я отшучивалась, а после помолвки сказала как есть…

— В конце концов, он тебя любит, Ми. Тебя невозможно не любить.

Это он, конечно же, про моего деда говорит.

— Иногда родным людям просто нужно обняться и оставить прошлое там, где ему и место — в архивах.

Смотрю на его безупречный профиль, напоминая себе, что вообще-то у меня клёвый муж в перспективе. Вот умеет он подбирать слова так же легко, как галстуки к рубашкам. Жаль только, в этом случае они работают всего на пятьдесят процентов. Потому что наше прошлое с дедушкой — это не пыльная папка в архиве, а кровоточащая рана, которую мы оба старательно посыпали солью.

Четыре года звонков, оставшихся без ответа.

Четыре года коротких сообщений, в которых слова застревали между «прости» и «поговорим».

Четыре года, в которых шаги навстречу будто растворялись в воздухе.

— И давай проговорим ещё раз, — Шон чуть сильнее сжимает мои пальцы, возвращая в реальность. — Что ты ответишь, если он снова потребует объяснений? О том, почему ты тогда всё бросила?

«Всё бросила».

Эти слова режут слух.

Про Матвея и ситуацию с «гандоном хохлатым» Шон, конечно, не в курсе. Всю историю знает поверхностно и абстрактно, и, опять же, я ему благодарна за то, что не пытается лезть мне под кожу…

— Скажу, что сломалась под весом Большого. Что страх после той травмы примы — помнишь? — пророс во мне слишком глубоко, и я не смогла его вытравить, — чеканю каждое слово, следя за тем, как яркие огни Таймс-сквер прорезают стекло автомобиля. — Добавлю, что не выдержала их разочарованных лиц. Что тогда этот побег в Нью-Йорк казался спасением, а сейчас… сейчас я просто слишком их люблю, чтобы продолжать эту пантомиму, и очень хочу наладить мосты.

Правда — это детонатор. И я держу на нём палец.

Дед давно не в обойме, но он не музейный экспонат. В его жилах до сих пор течёт не кровь, а расплавленный свинец. Если он узнает, чьи именно пальцы сжимались на моём горле… если поймёт, кто превратил мою жизнь в пепелище, — Ивана Мечникова не остановит ни один казённый дом, реши он выйти на тропу войны. А я не хочу считать новые жертвы в этой бесконечной вендетте.

Ложь ложится на язык мягко, почти идеально.

Меня подташнивает от того, как сильно дед в своём упрямстве похож на Матвея. Опять он. Аристов — как фантомная боль: его нет в моей жизни, но шрамы продолжают ныть при каждой смене погоды. Выводит из себя диссонанс, нарастающий внутри меня: рука Шона на моём бедре и навязчивый образ другого в голове.

Шону тоже нельзя знать всё. Слишком грязно, слишком запутанно. Копаться в руинах того, что сотворил со мной Савин, — значит снова впускать ночные кошмары в реальность. А этого не хочется. Я ведь только научилась дышать без этого яда, жить, не оборачиваясь через плечо. И без Матвея тоже дышать смогла, хотя иной раз казалось — не смогу никогда.