Правый бок в память о прошлом неприятно вибрирует.

Холодный асфальт, на который я рухнула в обморок прямо посреди Пятой авеню и Бродвея, раздавленная одиночеством, страхом и обидой. Я звала его в бреду, шептала его имя, пока меня везли в больницу, очнулась в окружении пищащих аппаратов и бесконечных трубок.

Помню Лиама, застывшего тенью в углу палаты, и новость, которая оглушила, напугала и привела в восторг одномоментно: третий месяц.

Я так глубоко зарылась в свои страсти по Матвею, что даже не заметила, как во мне проросла новая жизнь. Как же я ругала себя за то, что едва не потеряла её тогда. Из-за него. Из-за того, что в самый страшный момент он выбрал не меня.

Матвей — тот ещё эгоист. Всегда своё «я» вперёд выпячивал.

И вот он идёт — прижимая к себе мой смысл жизни.

Моя маленькая Эмми на руках у профессионального блядуна, который не сумел сохранить нас.

Картинка настолько правильная и одновременно неуместная — глаза себе хочется выцарапать.

Он не имеет права её трогать. Не имеет права так на неё смотреть.

Она моя!

Я сотни раз прокручивала, как сообщу ему о мармеладке. Как бы ни хотелось, это бы случилось — не могло не случиться с учётом того, как эта скотина втёрлась в доверие моей семьи и заняла там самую нагретую подушку. Сотни остроумных фраз, копившихся из месяца в месяц, из года в год, исчезли — ничего. Весь богатый вокабуляр испарился, уступая место нестерпимой злости.

Она подговаривает сорваться и нестись отбивать свою драгоценность.

Он что-то говорит ей на ухо, и Эмс оборачивается. Она моя копия, только глаза его. Интересно, догадался уже или это только произойдёт?

Материнское сердце обволакивает любовью.

— Ты только не ругай Мо, он не незнакомец, он мой новый друг. — Выпучив глаза, торможу в паре метров. «Мо»…

Аристов, вросший в газон, тоже смотрит своим жгучим шоколадом. Значит, не догадался ещё — камень же.

— Мамуль, ты не плачь, я нашлась.

— Вижу, мармеладка.

Тепло улыбаюсь дочке, протягивая руки. Забрать хочу и спрятать. Матвей не разделяет моих желаний — отворачивает МОЮ дочь в сторону, пряча от меня же. Совсем охренел?

Смотрит поочерёдно на неё, на меня, думает что-то в башке своей каменной.

— Отдай! — требую, притопывая для верности ножкой. — Дочку мою отдай!

— Твою дочку?

— Э-э-э-э-э-э-эмс!! — грозно вопит спешащий к нам всклокоченный Лиам. — Я тебе шею сейчас намылю!

Следом за ним идёт Лёша, на лице которого сменяются все возможные виды удивления.

Анекдот, ей-богу.

Вся моя жизнь — чёртов анекдот.

— Отдай, говорю, — не говорю, а рычу, готовая кидаться. Он, может, и чемпион, но против разъярённой матери — ноль.

— Мамочка, не ругайся, я спряталась за дерево, хотела напугать Ли и потерялась, Мо нашёл меня, и мы искали Ли вместе, а потом побежали к его красивой подруге — она в беду попала. Давай поможем ему? А потом пойдём на концерт, Мо обещал.

Тишина закладывает уши.

Мы вчетвером застыли в этом дурацком стоп-кадре, переваривая детский лепет. До меня не сразу доходит смысл слов о «красивой подруге», поэтому сначала кровь бросается в лицо. «Потащил ребёнка спасать очередную одноразку?» Лиам бледнеет на глазах, Лёшка издаёт короткий нервный смешок — кажется, он единственный, кто оценил масштаб сюрреализма. А мой почти сорвавшийся с языка вопрос так и остаётся немым. Меня вдруг догоняет реальность — речь шла обо мне…

— Да неужели?! — цежу сквозь зубы.

— Поговорим? — дёргает подбородком в сторону и отдаёт Эмми. Не мне. Просто игнорирует мои протянутые руки и передаёт ребёнка Лиаму.

Злюсь — сил нет.

Аристов тоже кипит.

Решаю сменить тактику: расплываясь в приторно-дурацкой улыбке и кокетливо склонив голову, мурчу:

— О чём же нам говорить? — Голос — чистый сироп, только пальчик указательный прикусить для полноты образа паиньки.

— Не выводи меня, Мирослава! — припечатывает «Мо». Эмми вздрагивает от его тона. — Не бойся, малыш, мы с твоей мамой просто обсудим детали. Я только попрошу разрешения прийти на твой концерт, — он делает паузу, сужая глаза до опасных щелей, — и на день рождения тоже.

Вот же мармеладина… Всю подноготную выдала…

— Хорошо, но всё по дороге, мы опаздываем. — Перевожу взгляд на Эмми, внимательно разглядывающую нас. — Лиам, в рюкзаке сэндвич и сок. Идите вперёд, мы за вами.

— О чём ты хотел поговорить? — интересуюсь невинно, поправляя макияж через фронталку. Глаза красные, тушь посыпалась — видок тот ещё.

— А не о чем, блядь? — взрывается Матвей. — Разбойница, то есть… Эмми сказала, что ей скоро четыре. Если я правильно складываю два плюс два, она моя. — Охренеть математик. Филдсовскую премию парню, срочно!

— Хотя я не уверен. Не знаю, с какого момента ты начала спать с этим хохлатым педиком.

Резко торможу. Матвей делает пару шагов по инерции и оборачивается. Смотрит вопросительно.

«С какого момента?» Он это серьёзно?

Понять не могу, вернее, поверить:он меня что сейчас, попрекнул полигамными нравами?

Даже разубеждать не буду этого истукана Моайского ( моаи — монументальные каменные статуи на острове Пасхи ). Какой смысл воду в ступе толочь?

— Она моя? Только не ври мне, — на секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на надежду… Да нет, бред же. — Я ведь и проверить могу.

— Она — моя! — отрезаю, возобновляя шаг. — От тебя там только цвет глаз и генетический материал. Поздравляю, Матвей Андреевич, ваша сперма оказалась на редкость живучей.

— Пиздец, блядь.

И тишина в эфире.

В принципе, примерно так я всё и представляла. Только в моих фантазиях Матвей после этих слов просто молча срывался в закат, сверкая фарами в облаке пыли.

— Ой, да расслабься. Нам от тебя ничего не нужно, — не отказываю себе в удовольствии задеть этого мудилу плечом. — Так что не парься, Аристов. Езжай спокойно строить свою бойцовскую империю, у нас всё отлично.

— Помолчи. Дай в себя прийти. — Он смотрит перед собой, взгляд остекленевший. Бубнит что-то под нос, едва разбираю: — У меня есть дочь… И когда, по-твоему, я должен был об этом узнать?

Игнорируя вопрос, ответ на который —«никогда!» , продолжаю гнуть свою линию.

— Как ты понимаешь, на алименты не претендую. В августе я выхожу замуж, Шон оформит опеку…

— Этого не будет! — Он разворачивается так резко, что я невольно втягиваю голову в плечи.

— Да с чего вдруг? Такая тяга к отцовству проснулась? — иду в контратаку, а внутри всё дрожит. — Мы были тебе не нужны. Не интересны. С чего вдруг сейчас? У меня всё хорошо, я наконец влюбилась и строю своё счастье? Обязательно надо влезть?

Я помню слова Лёшки: «Искал, сходил с ума». Но мы здесь, в этой точке, только по его вине. Моё сердце слишком часто разбивалось об этого человека, чтобы я дала ему ещё один шанс.

Хватит.

Матвей же сокращает дистанцию в один шаг, нависая так, что мне становится нечем дышать.

— Влюбилась… Поздравляю, блядь! — желваки на скулах перекатываются — красиво и страшно. — Ты мне это при каждой встрече сообщать будешь? Или как мантру повторяешь, чтобы самой не забыть?

Матвей улыбается своими идеально ровными зубами, только в этом оскале ни капли радости и дружелюбия.

— Рад за тебя. За «костюма» твоего рад.

Он делает шаг ко мне, вставая почти вплотную. Взгляд — пустой и ледяной, как у человека, который только что вышел из зоны взрыва.

— Про удочерение забудь. Слышишь? При живом отце этого не будет. Только через мой труп чужой мужик будет водить мою дочь за руку, пока я стою в стороне. Этого. Не. Будет. Никогда.

Мой рот открывается и закрывается. Язык немеет от концентрации невыплеснутой желчи.

— А теперь замолчи, — от его вкрадчивого тона давлюсь собственным ядом. — Пока я нахрен не придушил тебя, Мирослава. Сейчас мы идём смотреть, как танцует НАША дочь. Будем улыбаться и громко хлопать. А завтра я приду, и мы всё обсудим.

— Но… — Мой протест глохнет на взлёте.