Вещь, которая на мне висела мешком, на его широких плечах сидит почти впору.

— Почему Бемби? — он дергает бровью и тут же морщится от боли. — Ты не первый раз меня так называешь.

— Потому что так легче дать характеристику упертому оленю, коим ты являешься.

Цокнув языком, он снова закидывает голову назад, прикрывая веки.

На заставке телефона часы отсчитывают десятый час. Эмми наверняка еще не спит. От мысли о дочери становится теплее. Представляю эту картину: Эмс с ватой и перекисью мажет бровь, которой только игла и медицинская нить помогут.

В лифте окидываю совсем бледного Аристова. Он стоит, подпирая плечом стенку кабины. Пересохшие губы потрескались и побелели, ноги еле держат.

Выпускаю истерический смешок, вспоминая «шикарный план» на ближайшие пару дней молодой и активной Нельсон.

— Сейчас бы на афтерпати с продолжением. Поспать пару часов и в путь-дорогу, навстречу веселым выходным, а после влезть в смокинг и пойти на балет, — нервно смеюсь. — Потом снова… кхм… простынями потрясти, вздремнуть и на детский утренник. Знаешь, Аристов, как по мне, ты просчитался. Настю надо было брать. Она вроде не была такой тупорылой.

Про себя добавляю:

Хотя, наверное, только я, душечка Парашка, душа нараспашку, укладывала баюшки и не выпускала из постели до полного восстановления, омлеты обугленные жарила и спинку мочалкой терла.

— Не говори. Не знаю, как проживу без этого.

Расстояние от лифта до двери кажется бесконечным. Я не касаюсь его, но воздух между нами гудит, как перед ударом молнии, которые вовсю освещают городские улицы.

Матвей идет тяжело, подволакивая ногу, и каждый его выдох — это хрип раненого зверя, который пришел умирать на порог дома, где его любят.

Я чувствую на пальце холод металла — кольцо Шона напоминает о том, кто я теперь. Прима в отставке. Невеста надежного человека.

А рядом со мной — хаос в человеческом обличье.

Щелчок дверного замка — и тишина идеальной квартиры с квадратными окнами рушится под топотом маленьких ножек.

— Папа! — вылетает к нам, сияя, как маленькая комета, Эмми.

Но едва между ними остается шагов пять, она резко бьет по тормозам. Замирает, испуганно сканируя его лицо: разбитая бровь, багровые пятна на шее, вывернутая наизнанку футболка.

Для неё он сейчас не чемпион MMA, а сломанная игрушка.

— Эмс… — Матвей с глухим стоном оседает на светлом полу прихожей, уперевшись в него коленями. — Малышка, не бойся. Это просто… боевая раскраска. Иди ко мне.

Он раскидывает огромные руки в стороны, мокрый и перепачканный, ждет вердикта четырехлетней девочки.

Эмми делает осторожный шаг, потом еще один.

Позади нее в дверях кухни вырастает шокированный Лиам со смесью ужаса и немого: «Мира, что ты творишь?» — на лице.

Друг медленно качает головой, видя, во что я превращаю нашу спокойную гавань.

Я смотрю на один из самых трогательных моментов в моей жизни.

Матвей утыкается лбом в крошечное детское плечико, его мощные пальцы судорожно сжимают детскую пижаму.

Он стоит перед ней на коленях — не как отец, а как грешник перед алтарем.

А Эмми… она просто гладит его по спутанным мокрым волосам. Жалеет. Стирает своей нежностью всю ту грязь, что он притащил с октагона.

— Ты устал, папуля, — шепелявит она, заглядывая в его темные, чуть покрасневшие глаза. — Пойдем в кловатку. Я буду сказку читать… и йодом мазать. Все-все бо-бо вылечу.

В голове вспыхивает сюрреалистичная картина: мой безупречный ремонт, дизайнерская мебель и белые стены в ядовито-желтый и коричневатый горошек. Смерть интерьеру.

— Только не йод, Эмс, — вклиниваюсь между ними, пытаясь вернуть себе остатки здравого смысла. — Тут нужна перекись. И давай-ка вы с Ли организуете перекус, пока я помогу папе смыть эту кровь.

Поворачиваюсь к Лиаму. Он понимает всё без слов, хотя его челюсти сжаты до предела.

— Ли, приготовьте, пожалуйста, аптечку. И лимонно-медовую воду — ему нужно восстановить баланс. Закажите доставку: пиццу, колу и тот самый чизкейк, который мы с Эмс обожаем, для нас и Матвея.

Детские глаза загораются неподдельным восторгом, поддерживаю его улыбкой, добавляя:

— Можешь заказать себе всё что угодно. Сегодня у нас читмил.

— Ула-а-а! — дочь подпрыгивает, забыв про разбитое лицо отца. Фастфуд — её запретный рай. — Тогда мультики смотреть! Книжки грязными вуками нельзя титать!

— Договорились, — я едва заметно улыбаюсь.

Лиам берет её за руку и уводит на кухню, оставляя нас в тяжелой, удушающей тишине коридора. Подхожу ближе, присаживаясь к нему, вдыхаю запах — железо, дождь и тот самый «Аристов», от которого у меня до сих пор подкашиваются ноги.

— Вставай, — шепчу, протягивая руки, но в последний момент замираю. — Пойдем, я помогу дойти до ванной.

Матвей поднимается, цепляясь пальцами за идеальную белизну стены. На дорогой краске остается мазок — ржавый, уродливый след.

— Черт... Прости, — бросает не из раскаяния, а скорее на автомате.

Эта отметина кажется мне святотатством в моем вылизанном пространстве, где всё расставлено по полкам.

Отпускаю все глупые мысли, увлекая его в гостевую ванную. Здесь душевая кабина, стекло и холодный камень — Матвею будет проще, чем пытаться втиснуться в глубокую ванну.

— Я принесу чистую одежду. Полотенца там, — указываю в сторону углового шкафа, стараясь не смотреть на то, как он едва держится на ногах.

— И что... даже спинку не потрешь? — Его голос падает на октаву ниже, стекая по мне вязкой патокой. В глазах — та самая «аристовская» хитринка, от которой у меня когда-то плавились кости и сознание. — Дочь, получается, обманула? Помоги хоть раздеться, маленькая лгунья. Всё болит. Сам не справлюсь.

Придуривается, — вижу это по излому его губ, по тому, как смакует мою беспомощность. Решаю подыграть и, выдохнув, подхожу вплотную, изображая на лице все жизненные муки разом. Пространство ванной сжимается до размеров клетки, из которой он недавно вылез. Осторожно надавив на грудь, подталкиваю его вперед. Матвей оседает на крышку унитаза, закидывая вверх голову, рассматривая меня, будто я — его единственное спасение.

— Ты меня с Нельсон путаешь, Аристов, — посмеиваюсь, чувствуя, как внутри всё начинает вибрировать. — Я помогу только с верхом, а с низом — как-нибудь сам. Грызи паркет, если приспичит.

Потянув бегунок молнии вниз, тяну полы зипки в разные стороны. Пальцы задевают холодную змейку и контрастирующую с ней горячую ткань. Поочередно стаскиваю рукава, тяну вверх промокшую майку... и у меня перехватывает дыхание.

Боже. Его торс — это какая-то карта боли. Лиловые гематомы, багровые кровоподтеки, содранная кожа. Я смотрю на это месиво, припоминая, как еще час назад желала ему всего этого.

Жаль ли мне его?

Частично.

С одной стороны, меня хочет завыть и закрыть его собой от всего мира. С другой — нажать на самый темный синяк, давая прочувствовать хоть каплю причиненной мне боли.

Грязная одежда летит на пол. Никогда до этого не задумывалась о нужности бельевой корзины в этой ванной комнате, нужно исправить.

Собираюсь отступить, но реальность взрывается в момент соприкосновения его рук с моими белыми.

Огромные, тяжелые, обжигающие ладони впечатывают меня в пространство между его разведенных ног. Матвей утыкается лбом в низ моего живота, туда, где между резинкой штанов и краем топа — тонкая полоска ничем не защищенной кожи.

Он трется об меня, как кот, выпрашивающий ласки. Тяжело, властно, ломает все мои барьеры.

— Снова меня с кем-то перепутал, Аристов?! Отпусти сейчас же! — упираюсь в его плечи, пытаясь оттолкнуть этот кусок раскаленной скалы. — Отпусти!

В голове — сплошной мат. Я проклинаю себя за тот момент, когда не высадила его из такси, не отправила к Ингрид, не стерла из памяти.

Он же, пользуясь своим положением, только крепче вжимается в меня. Секунда, вторая... Растворяюсь в приятном покалывании его щетины, царапающей мою кожу, там невидимые ожоги остаются.