— Перспективный, — неохотно соглашаюсь, хотя внутри всё согласно переворачивается.

Я вижу Ислама насквозь. Вижу его голодный, дикий взгляд, его сумасшедшую менталку, когда парню ломают нос, а он только скалится и прет вперед. Я вижу в нем себя. Точно такого же безбашенного, колючего, готового расшибиться ради победы. И именно поэтому спрашиваю с Гаджиева вдвойне, не прощая ни единой помарки, тогда как к тому же Маркову отношусь снисходительнее.

Хотя... есть и еще одна причина. Намного более личная, зубастая, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Ислам! Проход в ноги через уклон! Не застаивайся на линии атаки! — рявкаю я, когда Марков едва не цепляет Гаджиева тяжелым хай-киком.

— А парень-то девчат наших в зале с ума сводит, — как бы между прочим замечает Константиныч, хитро прищурившись. — Особенно одну. Одиннадцатилетнюю. Которая у нас теперь «помощник администратора». От октагона глаз не отводит.

Я внутренне подбираюсь, кулаки на канатах сжимаются сами собой. Перед глазами встает лицо Эмми. Моя разбойница, маленькая копия моей Бу, в последнее время находит тысячи предлогов, чтобы приехать в зал именно к вечерней группе старших юношей. То водичку занесет, то бинты «забудет». И этот нехороший, слишком взрослый, горячий блеск в ее глазах, когда она смотрит, как Ислам работает на лапах...

До боли знакомый взгляд. Точно так же моя Жвачка когда-то смотрела на меня. Тогда я зеленым был — не выкупал. Сейчас же осознание зарождающейся проблемы накрывает с головой.

Меня от этого блеска откровенно потряхивает. Ей одиннадцать, но характер там — пороховая бочка. Худшая смесь моих худших качеств и непробиваемого упорства матери. Если она нацелилась на этого пацана, то из-под земли его достанет, когда вырастет.

А Исламу-то, конечно, и дела нет до малолетки. Жаль только, что бесформенные малолетки имеют свойство вырастать и превращаться в соблазнительных длинноногих, мать их, лебедиц. Пока Гаджиев держит дистанцию, но я своим слишком вовлеченным взглядом замечаю, как он на секунду замирает, ощущая ее внимание.

Две искры в одном помещении. Рано или поздно полыхнет так, что разнесет весь мой зал.

Ну уж нет. Этому не бывать.

— Ей одиннадцать, Константиныч. Рано еще на пацанов смотреть. Пусть о математике думает, — отрезаю я, пытаясь унять глухую тревогу в груди.

— Ну-ну, — тихо смеется старик, и этот смех чудится мне скрипом сухой ветки. — Круг замыкается, Матвейка. Жизнь — штука цикличная. Помнишь, как с моей Мирой вокруг друг друга кругами ходили? Вот теперь садись в первый ряд, покупай попкорн. Будешь на своей шкуре тестировать, каково это — быть меж двух огней. С одной стороны — взрослеющая кровиночка, втрескавшаяся по уши в твоего воспитанника. С другой — боец, не совпадающий сам с собой. И поверь мне, твой Ислам — это ты же, только в кубе. Вспомнишь мои слова, когда он нашу Эмми разглядит. Подберется поближе и перед важным этапом прокатит нас на веселых каруселях. Сорвет подготовку, и будешь ты по залу бегать и волосы на себе рвать, как я когда-то из-за тебя.

Я недовольно клацаю зубами, издав глухой рык. Сказать нечего — крыть старого пса нечем, правда глаза колет. От мысли, что через несколько лет этот голодный зубастый щенок будет смотреть на мою Эмми так же, как я когда-то смотрел на Миру, внутри закипает чистая, первобытная ярость, смешанная с гордостью.

В этот момент в ноги мне с разбегу влетает пятилетний вихрь. Мой младший сын, до этого с сопением собиравший тренировочные конусы у зеркала, повисает на моих спортивках. Прерывая тяжелые мысли, легко подхватываю мальчишку одной рукой и одним движением забрасываю себе на шею. Мелкий тут же цепляется за мои волосы, победно хохоча.

— Ислам! Больше отдачи! Антон, молодец, — выкрикиваю я. — На сегодня всё!

— Мирослава с меня скальп снимет. Опаздываю на четверть часа, — оправдываюсь как сопляк перед тренером, передавая ему правнука.

— Ну лети, орел, — хлопает меня по плечу дед. — Ну что, детвора, поедем чаи гонять с яблочным пирогом?

Это слышу уже на бегу, устремляясь к выходу из зала.

— Тебя подвезти? — вдруг присвистывает старый пес, обращаясь к Исламу.

Этот вопрос вызывает во мне мощный приступ негодования. Я затормаживаю у самого выхода, оборачиваюсь и натыкаюсь взглядом на густо покрасневшую Эмми.

Блядь.

Ну нет же. Только не это.

— Иди, иди, Мотя. Чего застыл? Тебя там, кажется, время поджимает, — подмигивает мне Константиныч с ебливой хитринкой во взгляде.

И, словно в подтверждение, в кармане вибрирует телефон.

Достаю его — на экране светится застывшая в движении Мира, моя «Жвачка», в балетной пачке. Фото из далекого прошлого, которое я до сих пор не сменил на вызове.

Ладно. Разберусь с Гаджиевым позже.

Отбиваю вызов, тут же перезваниваю и быстро говорю в трубку:

— Детей сдал, выезжаю из зала.

Выслушиваю короткую инструкцию по эксплуатации свободных от родительских обязанностей часов. Несколько раз повторяю, какая у меня понимающая, золотая жена. Отключаю телефон, прыгаю в тачку и завожу мотор.

Не дожидаясь лифта, решаю, что пешком будет быстрее. На двадцать четвертый этаж добираюсь со сбитым дыханием. Это только в душе я до сих пор молод, свеж и всесилен. По факту же четвертый десяток разменял — нагрузки дают о себе знать.

В квартиру вваливаюсь, вспотев как собака. Минуя аппетитные запахи, доносящиеся с кухни, и легкий звон посуды, прошмыгиваю прямиком в коридор и направляюсь в ванную.

Сбрасываю с себя пропитанную потом тренировочную одежду, бросая ее в корзину для белья. В ванной тепло, пахнет лавандовым мылом, дорогой солью для ванн и розовым гелем Миры. Бессменный запах, от которого по-прежнему штырит.

Включаю воду на максимум, настраивая плотные горячие струи, и шагаю в просторную душевую кабину из матового стекла. Тяжелые капли бьют по плечам, смывая дневную усталость и застрявший в порах запах зала. Выдавливаю на ладонь приличную порцию ментолового геля и принимаюсь намыливать торс и шею.

Пена попадает в глаза, разъедая слизистые.

В этот момент за спиной раздается тихий шорох открывающейся стеклянной двери.

В кабину входит обнаженная Мира. Касается моих лопаток. Переходит к бицепсу, поглаживая. Забываю о любом дискомфорте. Её прохладная, молочного цвета кожа резко контрастирует с моей — тёмной, раскалённой от бега по лестнице и горячей воды. Ещё один шаг — и она прижимается ко мне со спины вплотную. Нежные, скользящие по мыльной пене руки оглаживают мою грудь, хаотично скользят по торсу и спускаются ниже, заставляя меня резко перевести дыхание.

Оборачиваюсь, на ходу перехватывая её тонкие запястья. Прижимаю их к стеклянной стене кабины, фиксируя над головой, и подталкиваю Миру спиной к опоре. Накрываю сочные, влажные губы Бу глубоким, требовательным поцелуем.

— Привет, — хриплю в её приоткрытый рот, смещаюсь чуть ниже, покрывая мелкими горячими поцелуями шею и чувствительную ямку у ключицы.

— Привет… — задушенно отвечает Буба, выгибаясь навстречу.

Перехватываю её под нежные бёдра, приподнимаю и резким, мощным толчком вхожу, насаживая на всю длину. Мира громко вскрикивает, обплетая мою талию ногами.

Соскучился по ней за день так, будто мы не виделись вечность. А по такой — раскрепощённой, голодной и несдержанной — и подавно. Нашу интимную жизнь нельзя назвать пассивной. Искрим регулярно. Но только отправив детей на выходные в загородный дом Мечниковых, мы наконец можем позволить себе абсолютно всё: не сдерживать стоны, не прислушиваться к шорохам за стеной, не контролировать силу движений.

Я трахаю её агрессивно, жёстко, совершенно не скрывая собственного голода. Вбиваюсь в неё под шум падающей воды, чувствуя, как внутри всё плавится.

— Быстрее, Мо, — умоляюще шепчет она, кусая меня за плечо и царапая ногтями затылок. — Пожалуйста.

Подпитываясь её жадностью, ловлю сумасшедший ритм и ещё сильнее ускоряюсь, доводя нас обоих до оглушительного взрыва.