— А насчет того, плохой ли я… — пауза затягивается, становясь почти осязаемой. — Сложный вопрос, малыш. На него нет простого ответа. Нельзя быть хорошим для всех, но я очень хочу быть хорошим для одной веселой разбойницы.

Я стою в тени коридора, воровато впитывая каждую их эмоцию, разделенную на двоих.

Эмми, вдохновленная его словами, внезапно кидается обниматься — так резко, что они оба валятся на ковер. Матвей смеется.

Искренне, тепло…

Боже, как же тепло.

Прикрываю глаза ладонью, сдавливая переносицу, и только сейчас чувствую, что щеки мокрые.

— Мо, — вдруг отстраняется Эмми. — Если ты мой папа, а мама — это мама… почему она женится с Шоном?

Вспыхиваю. Зажимаю рот ладонью, боясь выдать себя даже вдохом.

Ну давай, Аристов. You are welcome.

— Хаха… вот именно что «женится», — смеется над неправильно оформленной мыслью дочки. — Понимаешь… — уловив замешательство не понимающей его веселья Эмс, произносит с запинкой. — Просто мама любит Шона.

— А тебя нет, что ли?

На лице Аристова такая гамма чувств, что я не могу сдержать горького смешка — благо, он тонет в ладонях. Наша дочь — мастер неудобных вопросов.

Разглядывая проносящуюся гамму чувств на лице Аристова, я чувствую, как из груди прорывается горький смешок и гаснет в плотно прижатых ладонях.

— А ты? — добивает она его контрольным в голову. — Ты любишь мою маму?

Дзынь-дзынь!

Черт подери. На самом интересном месте…

Мой телефон, который я забыла поставить на беззвучный, взрывается трелью. Лиам. Задерживается.

Моя слежка официально провалена. Стараюсь стереть с лица слезы и напускаю на себя вид: «проходила мимо, просто заглянула».

— Можно к вам? — голос чуть сиплый, но я держу марку.

— Мамуля! — Эмми подпрыгивает на подушках. — Мы выбрали для Мо комнату! Он будет в ней спать, когда останется у нас.

— Потрясающе, — бурчу, выдавливая максимально неискреннюю улыбку. — И чем займемся, банда?

— Мультики! Идем!

Я честно пытаюсь держать дистанцию. Включаю режим «холодной стервы»: не смотрю в его сторону, не реагирую на шутки, не позволяю себе вдыхать его запах.

Но Эмми… она как маленький гениальный дирижер, неумолимо сводит нас в одну кантату.

— Мам, смотри! Мо говорит, что умеет вставать на мостик, а сам не умеет!

— Умею, разбойница.

— Не умеешь! Мам, скажи ему!

Я не хочу быть «между». Не хочу быть частью этого «мы». Но в какой-то момент оборона дает трещину, и я ловлю себя на том, что уже отвечаю. Не ей. Ему.

Первая горсть попкорна прилетает мне прямо в лоб. Замираю, не веря в такую наглость.

— Ты охренел, Аристов?

— Это не я, — он вскидывает руки, и в глазах пляшут те самые чумазые чертята из прошлого. — И не выражайся при ребенке!

— А кто? Дух святой? — на замечание, ведомая весельем, показываю язык.

— Она начала! — сдает хохочущую Эмми.

— Он всё врет! — вопит мармеладинка, запуская в него новой порцией вздутой кукурузы.

Я тоже не отстаю: хватаю горсть из миски и со всей дури швыряю в ответ.

В комнате становится шумно. Смех, визги, хаос и анархия — моя стихия.

Завтра придет клининг и всё уберет. Вот Алехо’ обрадуется устроенному нами погрому. Бедная женщина ни разу не видела в этой квартире такого треша.

Увидев новую жмень в мускулистой лапе, срываюсь с места и бегу в коридор прятаться. Сама не понимаю зачем. Убегаю от него? Или провоцирую, чтобы догнал.

Матвей всегда догонял. Всегда был быстрее, сильнее, неизбежнее.

Тяжелые шаги за спиной, рывок — и его рука намертво смыкается на моей талии. Взлет. Воздух вылетает из легких, когда он рывком поднимает меня над полом.

— Пусти! — смеюсь, вырываясь, только вот тело уже предало, плавится в его руках.

— Ага, сейчас же, — хрипит где-то над ухом.

Мы громко и искренне хохочем, Матвей кружит меня на руках.

Как же давно я так не смеялась — очень много лет.

И снова чувство, будто не было этой пропасти, не было предательства и Шона.

Словно мы всё еще те двое, которым плевать на весь мир, пока мы вместе.

Словно между нами никогда не стоял вопрос: «Ты любишь мою маму?»

Веселье стихает, как только Аристов останавливается, обрывая беззаботный момент. Смех застревает в диафрагме, нарушая ритмы сердца.

Мои руки, всё еще лежащие на широких плечах, немеют, пальцы судорожно сжимают ткань белой футболки. Между нами пекло, дышать невозможно, вместо кислорода — едкий дым.

Я вижу каждую его ресничку, чувствую жар кожи, слышу бешеное биение его сердца — в унисон с моим.

Матвей не то что отпускать не собирается — наоборот, крепче сжимает мою талию, притягивая болезненно близко.

Мои губы прокалывает осязаемость его потемневшего взгляда. После такого взгляда в прошлой жизни всегда следовал взрыв.

Я должна оттолкнуть. Должна вспомнить про Шона, про кольцо, тяготящее левую руку, про здравый смысл. Но вместо этого замираю, боясь пошевелиться. Засмотревшись на его подбородок и губы, подаюсь вперед. Всего на миллиметр, но и этого Матвею достаточно, чтобы ответить взаимностью.

Его лицо невыносимо медленно склоняется к моему. Губы соприкасаются — не поцелуй, а мучительная, изнуряющая попытка вспомнить друг друга. Мы лишь едва касаемся, тремся пересохшей кожей о кожу, замирая в этой бесконечной ласке, пропитанной глухой тоской.

В этом движении столько недосказанного, столько боли, что вдох кажется невозможным. Я схожу с ума от горьковатого запаха цедры и едва ощутимого покалывания щетины на его лице; закрываю глаза, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается, оставляя меня одну на краю этого безумия, которому я вот-вот сдамся.

Дзынь! Дзынь!

Звонок в дверь бьет по нервам хлыстом.

Очень кстати спасая от ошибки.

Едва не споткнувшись, отлетаю в сторону.

Матвей шумно выдыхает, сжимаются кисти в кулаки — аж суставы хрустят. Магия притяжения, рассыпавшись в пыль, оставила после себя только горечь и стыд.

— Это… наверное, курьер, — пробормотав, бросаюсь вниз по лестнице. Нельзя было смотреть в его глаза.

На пороге действительно курьер. В руках — огромная коробка из любимой кондитерской Эмми, тяжелый букет и лаконичный красный пакет с золотым тиснением.

Шон и раньше баловал нас, но такая тяжелая артиллерия — это не просто извинения за пропущенный вечер. Красиво? Безумно.

Но я не дура.

Мужчины выбрасывают такие козыри в двух случаях: либо замаливают грехи библейского масштаба, либо помечают территорию, учуяв конкурента.

Этот футляр — не подарок, а золотой загон, который Шон выстраивает между мной и Аристовым. Его способ напомнить, кто здесь альфа, в пещере которого самая большая туша мамонта. Демонстрация превосходства над самкой, которую пора вернуть к очагу.

Достали меня брачные игрища, разворачивающиеся в моей жизни. Куда ни посмотри — везде они.

— Что там, мамуль?

Вздрогнув, едва не выпускаю коробочку из рук. Матвей стоит в паре метров, удерживая Эмми на бедре. Его тяжелый взгляд пригвождает меня к столешнице. Он переводит его с меня на ювелирку, будто прикидывает мой «ценник» в глазах Шона.

И, судя по тому, как каменеют скулы, масштаб взятки он оценил.

— Так, ничего… — быстро захлопываю футляр. — Смотри, мармеладка, что Шон передал.

Демонстрирую гору пирожных, пытаясь переключить всеобщее внимание.

— Ура-а-а! Можно сейчас? Хочу с малиной! Мо, ты будешь? Я угощаю!

Матвей сдержанно отказывается.

Его голос звучит сухо, почти отстраненно. Мне катастрофически не хватает воздуха в этой кухне.

Рядом с ним дышать нечем.

Шон сделал мне чудесный подарок, но я не могу ему радоваться. Тот подслушанный разговор окончательно меня запутал…

Весь остаток дня проходит в бреду. Мне кажется, моя новая, правильная жизнь — лишь сценическая декорация, хреновая постановка. Будто мы с Матвеем и не расставались. Будто мы — нормальная, любящая семья, и предаю я именно его, а не Миллера, о котором из раза в раз напоминает только холодное кольцо, возвращающее в реальность.