— Ты откуда такой взялся?

Хвост благодарно метёт асфальт. Подцепляю ошейник, выискивая адресник.

— Сбежал или потерялся, Бейни? — бормочу, разглядывая преданность в глазах, неведомую человеку. — Здорово, наверное, быть тобой. Никаких тебе сложных выборов. Никакой гнили и ревности к бывшим, которые продаются за кресла и подписи…

В горле колючий ком. Я провела ночь с человеком, который всерьёз рассуждал, стоит ли спать с бывшей ради карьеры. А в нескольких кварталах отсюда Аристов наверняка прямо сейчас наматывает на кулак волосы той же девочки — просто в этом его суть, и потому что обоюдно.

Пёс фыркает, сочувствуя моей глупости, и, срываясь с места, несётся к молодой рыжеволосой девушке. Они удивительно похожи — копна волос в цвет его шерсти и та же лёгкая, свободная походка. Смотрю им вслед, размышляя, не лучше ли вместо мужа собаку завести?!

Глупости, конечно. Это всё обида во мне говорит.

Провожаю их взглядом и замечаю Лёшку.

Он идёт по аллее, щурясь от яркого солнца, с двумя стаканами — надеюсь, в них кофе. Машу рукой. Расплывшийся в улыбке Лёша демонстрирует идеальные ряды зубов. Было бы странно, если бы у сына известного дантиста были кривые, пожелтевшие гнилушки. Через минуту друг оказывается рядом.

— Ну привет, пропажа.

— Сам ты пропажа, — фыркаю, принимая тёплый стакан. — Спасибо.

— Старался, между прочим. Выбирал по особому критерию.

— И какому же?

— Чтобы ты не выплюнула после первого глотка.

Тихо смеюсь. С ним удивительно легко. Никаких подтекстов, никакого давления — просто чистый воздух. Поднимаемся со скамьи и неспешно бредём по дорожке. Болтаем о чепухе: погоде, шумном городе, общих знакомых, чьи имена стёрлись из памяти на две трети.

Странно и до дрожи приятно. Словно на пару часов я вернулась в ту, прошлую жизнь. До катастрофы. До побега.

— Лёш, — произношу вдруг, не глядя на него. — Расскажи… как там дед?

Слова царапают горло сильнее, чем я ожидала, волнение держит, не собираясь отпускать.

— Ужасно скучаю. Столько лет прошло, а мы всё ещё по разные стороны баррикад.

Голос даёт осечку.

— Неужели мой уход из балета — повод вычеркнуть меня из семьи? Навсегда?

Быстро отворачиваюсь, смахивая непрошеные слёзы кончиками пальцев, чтобы не поплыла тушь. Чёрт. Лёшка тихо выдыхает и аккуратно притягивает меня за плечи, утыкаясь подбородком в макушку, качает.

— Эй, кошечка… Ну ты чего?

Замираю, прижавшись лбом к его футболке.

— Не думаю, что он тебя вычеркнул, — мягко произносит он. — И уж точно не разлюбил. Я рассказывал ему о тебе. Иногда. Говорил, что общаемся. Снимки показывал.

Резко напрягаюсь, вскидывая подбородок.

— Он… что?

— Спокойно, — вскидывает ладони, отступая на шаг. — Ничего лишнего. Только то, что не под грифом «секретно». Если перегнул — извини.

Смотрю на него, пытаясь осознать услышанное. Дед спрашивал. Он интересовался. Мой суровый, непробиваемый дед всё это время незримо присутствовал за моей спиной.

— Всё в порядке, — выдыхаю, пытаясь унять дрожь. Слёзы прорываются, но вместе с ними и улыбка. — Это… хорошие новости, Лёш. Правда.

Внутри осторожно, почти болезненно шевелится надежда.

— Расскажешь, почему дед не прилетел? — продолжаю сыпать вопросами, возвращаясь к прогулочному шагу. — И… почему тебя сопровождает Аристов?

Лёшка мнётся. Отводит взгляд, старательно пиная камешек на дорожке.

— Ситуация непростая, котён, — наконец выдавливает он. — Сама понимаешь… возраст. Врачи запретили такие перелёты.

Киваю. Логично. Но недостаточно.

— А Матвей?

Лёшка вздыхает, потирая затылок.

— Ну… он теперь вроде как преемник. Старик отходит от дел, потихоньку всё скидывает на него.

Фыркаю. Ну конечно. Кому же ещё доверять империю, построенную на костях. Перед глазами всплывает картинка: полупустой клуб, ринг в центре зала, едкий запах пота, крови… и Матвей, который в этом хаосе чувствует себя как дома.

— Дед, кстати, вообще не оценил твой новогодний сюрприз, — хмыкает Лёха.

Закатываю глаза.

— Представляю этот концерт.

— Там такой звездец начался… — посмеиваясь, трясёт головой. — Не знаю, как вообще вырулили. Мотя тогда…

Замолкает. Медленно поворачиваю голову, ловя его взгляд.

— Мотя тогда что?

— Да неважно.

— Лёш.

— Мир, правда…

— Ле-е-еш?

Он пытается соскочить с темы, но я уже чувствую — там что-то есть. Что-то тяжёлое и важное. В грудной клетке шорох крыльев чувствую.

— Давай так, — он резко останавливается, глядя мне в глаза. — Баш на баш. Я расскажу… если ты будешь честной со мной.

Прищуриваюсь, чувствуя подвох, но допустим.

Матвею Лёша не сдаст ни слова. А самый большой и единственный важный секрет, о котором скоро вся семья узнает, по площадке бегает в паре километров.

— Я вся во внимании.

— Что на самом деле произошло, Мира? — Он смотрит прямо, без тени привычной улыбки. — Дело ведь не только в тебе и Моте. Ты оборвала связь со всеми. Совсем. Кроме меня. И я, конечно, безумно польщён… — уголок его губ дёргается в горькой усмешке. — Но почему?

— Да с тобой попробуй порви, приставучий, жуть. Ауч!

Взвизгиваю от тычка локтем в бок.

Молчу. Секунду, две… В груди туго натягивается знакомая жилка. Лёшка прав, и это признание горчит на языке.

Мы идём дальше навстречу бьющему по глазам солнцу. Его лучи, дробясь, играют в озёрной воде. Мимо проносится смеющийся ребёнок, кто-то свистом подзывает собаку — всё вокруг живёт своей обычной, шумной жизнью. А у меня внутри — застывшее прошлое.

— Хорошо, — выговариваю наконец. — Но это остаётся между нами. От и до. Без свидетелей.

— Я могила.

И меня прорывает. Слова текут сначала осторожно, по капле, а потом — сплошным потоком.

Рассказываю, как угораздило влюбиться в лучшего друга брата. Как изводила себя ревностью, пытаясь высечь из него хоть какую-то искру, спровоцировать, задеть.

— Вела себя как законченная идиотка, — кривлюсь, будто съела что-то горькое. — Серьёзно, Лёш.

Он не перебивает, хмурится, но слушает, иногда едва заметно качает головой. Я вспоминаю, как Матвей высмеивал мои чувства, как мастерски делал вид, что не замечает моей боли. А я цеплялась за каждый его взгляд, за каждое брошенное вскользь слово, пытаясь убедить себя в собственном безразличии.

— А потом… — выдыхаю, и воздух кажется колючим. — А потом он вдруг перестал быть мудаком. Представляешь?

Сворачиваем на дорожку вдоль берега, где вода лениво лижет камни, отражая ослепительный блеск неба.

— И вот тогда меня накрыло окончательно. Зла не хватало. Как хотелось больно ему сделать. Камню этому.

Говорю про свои нелепые игры. Про людей, которых втягивала в этот фарс, как расходный материал. Про Савина. При упоминании которого Лёшка заметно напрягается — я вижу, как на его руках вздуваются вены.

— Будь я на месте Аристова… — вдруг подаёт голос. — Я бы его точно убил.

Усмехаюсь. В этом звуке нет ни капли веселья.

— Он и хотел. Перед глазами до сих пор та ночь. Его взгляд — ледяной, сорванный с тормозов. Я видела это, Леш. Он был готов пойти до конца. Не знаю, что его тогда удержало.

Сделав круг вдоль озера, берём ещё по порции кофе. Пью его как воду — вкус исчез.

— В итоге, когда правда вскрылась… меня больше ничего не держало. Ни тайны, ни срока давности. Я вернулась домой, к залу припёрлась, чтобы вывалить ему всё. Всю правду. Как тебе сейчас. Дед, конечно, выставил, я тогда Матвея только мельком увидела.

Короткий, сухой смех, больше похожий на кашель, кажется не моим. Губы судорогой свело.

— Пару часов в засаде сидела. А он вышел весь такой серьёзный… ох, Лёша, как сердце ёкало, больно даже вспоминать… подошёл он, короче, к этой своей Насте. Зубами с ней тёрся, — отвожу взгляд, чувствуя, как внутри ёкает, как тогда. — Последняя дура, да?.. припёрлась со своей «великой любовью».

Тишина. Только мерный хруст гравия под подошвами и старая боль, которая, оказывается, никуда не уходила.