Удар. Словно на самом пике гран-жете — во внезапно возникшую ледяную стену.

Внутри всё замирает. Глухо. Остро. Я цепенею под его руками, и этот миг «недо-реакции» не остается без внимания Шона.

Он отстраняется. Медленно, заглядывая мне в глаза, ищет ответы. Воздух в кабинете в секунду становится разреженным.

— Ты мне не веришь, Ми?

Я поднимаю дрожащую руку, касаюсь его колючей щеки, заставляя сфокусироваться на мне. Пытаюсь воскресить то желание, которое только что плавило кожу.

— Верю, — шепчу я.

Потому что обязана. Потому что, если я не буду верить, всё наше «долго и счастливо» разлетится.

Доверие — это же фундамент, да? Значит, нужно просто закинуть свой «отбойный молоток» подальше, укрепить грунт.

Нужно уметь учиться на ошибках — своих и чужих.

Шон возвращается ко мне, снова целует — резче, быстрее.

Потерявшие осторожность руки нетерпеливо цепляются за кружево, оттягивая его вниз, сжимают нежную кожу. Я закрываю глаза, запрокидываю голову, уже зная, как буду растворяться в этом знакомом жаре, но… совершаю ошибку.

В голове ослепительной вспышкой — ночная панорама города и прохлада террасы.

Другие руки. Другая, ломящая тяжесть. Другое дыхание, от которого веет опасностью, а не покоем. Матвей.

Резко открываю глаза. Сердечный ритм в голос срывается, подхватывая дыхание.

— Черт… — шепчу я, едва шевеля губами.

Вспомнив о своем предательстве.

— Шо… прости, — мягко, но настойчиво отстраняюсь.

Шон замирает и медленно, дюйм за дюймом, убирает руки.

— Что-то не так?

Делает шаг назад, оглядывая меня. В и без того душном кабинете исчезает остаточный кислород.

— Я должна тебе кое-что сказать…

По тому, как меняется его взгляд, делаю вывод: догадывается, о чем пойдет речь. Из него вымывается страсть, остается только ледяная собранность. Жесткая, профессиональная выдержка.

— Матвей? — коротко, как выстрел.

Не в силах выдержать этот взгляд, согласно киваю.

— Он остается. Сказал, что хочет… — запинаюсь на больной для Шона теме, — быть ближе к Эмми. Вроде как решил принять предложение Дейва. В общем, до боя он точно будет здесь…

Тишина. Настоящая, вакуумная.

Вот она — стабильность и безопасность, которую я ощущаю рядом с ним. Шон не взрывается, не швыряет стаканы при ссоре в стены. В отличие от Матвея, которому всё перечисленное присуще, он просто выдыхает — долго, тяжело, будто пробитый мячик. Отходит к столу и, уперев в него руки, низко опускает голову. Плечи напряжены так, что, кажется, сейчас лопнет ткань рубашки.

Я жду. Пять секунд, десять… вечность.

— Я не хочу сейчас ругаться, — говорит наконец спокойным голосом. — Правда не хочу.

Подняв свой потемневший серо-зеленый взгляд, устало качает головой.

— Мне нужно… переварить. Всё нормально, Ми. Правда.

Ложь. Ничего не нормально. Но он держится за свою «правильность», как за последний оплот.

— Давай не будем продолжать. У меня еще гора работы. А тебе… тебе лучше поехать домой к дочке.

Он подходит снова. Аккуратно. Без капли того голода, что сжигал его минутой раньше. Целует как-то слишком целомудренно, почти по-отечески, в лоб.

— Мы поговорим завтра. Хорошо?

Соглашаюсь, позволяя проводить себя к выходу и поймать такси.

На прощание обнимаемся, как ни в чем не бывало. Он еще раз сухо чмокает меня в щеку и, поблагодарив за организованный ужин, закрывает дверь.

Шон — хороший, любящий, готовый ради меня на многое.

Я же — лживая дрянь и предательница.

Дом встречает уютным полумраком. Иду на свет в гостиную: там, на огромном разложенном диване, — импровизированный кинотеатр, забитый плюшевыми зрителями.

Эмми и Лиам в десятитысячный раз пересматривают мультик про эмоции. Угадайте, кому досталась роль Брезгливости? Ха! Мармеладка авторитетно заявляет: это потому, что она самая стильная и красивая. Ну, по крайней мере, не синяя пухляшка с вечно мокрыми глазами — и на том спасибо. Лиаму, к слову, достался Страх. Попадание стопроцентное, считаю, — такой же местечковый истероид.

Скинув вещи в корзину для стирки, переодеваюсь в мягкий спортивный костюм и возвращаюсь в кинозал. Приземляюсь к ним.

Эмс в подробностях делится днем, проведенным с папой: какое мороженое ели, где кормили птиц, как прятались от Лиама в домике, играли на площадке.

И как всё было здорово.

— Мо сказал, что прийдет завтра в гости, — между делом роняет она.

Новость настолько «шикарная», что я едва не растекаюсь лужицей прямо на ковре.

Негодую.

У меня завтра единственный выходной. Я планировала провести его в тишине: испечь вишневый клафути, запечь мясо… Тошнота подступает к горлу, весь настрой сдувает одним коротким «обещал». Давлю в себе эту перемену, чтобы не расстраивать дочь.

Спустя полчаса Эмс засыпает прямо у меня на коленях, пока я лениво перебираю её непослушные пряди.

— Знаешь, Ми, я наблюдал за этим твоим бойцом… — внезапно подает голос Лиам.

— Он не мой!

— Да-да, как скажешь, — отмахивается, будто от чего-то несущественного. — Так вот, мне кажется, он действительно рад. Ну, тому, что Эмми его. Мы ведь столько раз его обсуждали, фантазировали, как всё могло сложиться… Лично мне кажется…

— Лиам, я не хочу об этом, — перебиваю дрожащим голосом. Сегодняшний инцидент в кабинете Шона никак не отпустит. — Я боюсь только одного: что он поиграет с ней, как с куклой, и исчезнет. А именно так всё и будет. Мой дед и Аристов — они из одного теста, оба фанатики своего дела. Матвей уедет в Россию, это вопрос времени. Наша жизнь здесь, работа Шона — здесь. Мы никуда не сорвемся. Ты представляешь, какая это будет травма для ребенка? Я пыталась достучаться до этой каменной башки, но там глухо…

Лиам молчит, внимательно изучая мое лицо.

В комнате тихо, лишь еле слышное сопение Эмми и тихий саундтрек на экране. Последние титры заканчиваются, экран вспыхивает заставкой.

— Ми, я очень хорошо отношусь к Шону, — мягко говорит он. — Я сам вас познакомил, Миллер стал мне близким человеком. Но ты… ты уверена, что любишь его? Уверена, что идешь верным путем?

— Ой, только не продолжай, Ли. Просила же.

Гляжу в потолок, пытаясь облечь свои чувства в слова, которые друг поймет, делаю глубокий вдох.

— Я влюблена в Шона. Он чудесный, надежный, с ним спокойно. Это как… в тандеме крутить педали на катамаране, держась за руки. Есть спелые фрукты, наслаждаться вином на закате и знать, что берег близко. Улавливаешь суть?

Лиам молчит, и я продолжаю, чувствуя, как внутри начинает искрить от больных воспоминаний.

— А с Матвеем — это бег под проливным дождем. Когда вокруг молнии пляшут, а ты босиком по лужам прыгаешь в надежде, что пронесет. Или вот тебе еще аналогия: сплав на байдарках, где впереди — водопад. Ты точно знаешь, что вот-вот разобьешься, но упорно гребешь. Надышаться не можешь, страсть такая, что воздух мерцает. Но страсть эта — как спичка. Вспыхнула и догорела. А дальше — ломка. Страшная, черная пустота без этих мерцаний.

Я опускаю руку на грудь, туда, где под ребрами частит пульс.

— Матвей занимает во мне огромный пласт. Я никогда его не забуду и буду любить… через Эмми. Не зря говорят: первая любовь — самая сильная, ей нужно переболеть. Я столько болела им, Ли… Столько выла от этой боли.

Выдыхаю придавившую к дивану накопленную усталость.

— Больше не хочу. Хватит с меня катастроф.

Лиам внимательно дослушивает и едва заметно моргает. Тема закрыта. Он больше не полезет, я вижу это по его глазам.

— Я люблю вас, мои девочки. Очень сильно, — шепчет, расплываясь в нежности, и осторожно забирает спящую Эмми с моих колен. — Вы — моя семья. Кроме вас, у меня только бабка старая и её вредная кошка. Знай: я всегда на твоей стороне. Даже если в конечном счете нам придется кого-то прикопать под соснами.

Он по-доброму усмехается, целует меня в лоб, прямо как несколькими часами ранее Миллер, и уносит мармеладку в детскую.