Услышав что-то подобное, солдаты цитадели тут же отправлялись на поиски: чаще всего, если удавалось обнаружить нечестивое создание, больше всего оно напоминало мутанта, будто за основу брали живое существо, изменяя его тёмной силой почти до неузнаваемости.

Однажды, когда Клэр и Шиайха как раз присели отдохнуть в поле на окраине города под мирным названием Ларнаш, верхом на Ярше появилась Марша. «Странно, почему она здесь?» — приложив ладонь ко лбу, чтобы отгородиться от слепящего солнца, подумала Клэр. Когда лицо подруги уже можно было разглядеть, она увидела, что оно было непривычно серым. В нём читалось смятение. Или горечь?

— Клэр, — как-то осторожно обратилась Марша, и ведьма тут же напряглась, ожидая вестей. — Кое-что случилось.

«Дестан» — тут же прострелило её страшной мыслью, и она будто вмиг оледенела изнутри.

— Говори же, — поторопила она, не в силах выдержать и секунды под гнетом взбеленившихся тяжёлых мыслей.

— Мы как раз летели к селу Хворка, когда… — Марша судорожно сглотнула, восстанавливая просевший голос. — Когда жнецы совершили нападение. Нас было всего двое. Они успели перебить всех, кто там был.

В горле у Клэр пересохло. Она не верила своим ушам и спросила так, словно не слышала последней фразы подруги:

— Но вы справились?

— Да. Да, уничтожили всех мортамеров, но там были преимущественно низшие. — Марша замялась и положила руку на плечо сестры. — Клэр? Никто… Не выжил.

— А церковь? Вы смотрели в церкви? — цепляясь за последнюю ниточку надежды, спросила ведьма, но Марша только покачала головой.

Повисло напряженное молчание. Даже Шиайха, лежавший рядом, не произнёс вслух ни слова, будто физически ощущая печаль, растекавшуюся по жилам своей союзницы, хотя пока и не догадывался, что произошло. Всё, на что он решился, – это мысленно спросить: «Кто там был?».

«Мои родители» — коротко ответила ему Клэр.

Она не могла заплакать. Веки горели, как воспалённые, но слёзы не прорывались наружу, разрывая грудную клетку изнутри. Горе казалось таким сильным, что его нельзя было выпустить, избыть из себя. Клэр подняла взгляд к небу, такому же безмятежному, каким оно было и за несколько минут до этого. Ему не было никакого дела до того, что происходит под его сводами. Как и мортамерам не было никакой разницы, кого умерщвлять. «Несправедливо, несправедливо» — повторяла ведьма про себя снова и снова, сжимая руки в кулаки, царапая ногтями ладони.

Между ней и её родителями давно не было ни любви, ни привязанности. Своё детство Клэр считала торчащей из раны наружу костью, которую так никто и не смог вправить. Все письма, что матушка присылала ей в цитадель, она сжигала: там не было ни единого тёплого слова, ни намека на раскаяние. От отца же она не получила ничего, кроме проклятий перед тем, как она отправилась в цитадель, у стен которой её и подобрал мастер Арвинг.

Иногда Клэр казалось, что все давние побои, каждый нанесённый синяк вновь наливался кровью, расцветая на её спине, руках, бёдрах. Тогда она шла в купальню и тёрла себя, пока кожа не начинала гореть. Именно родительская одержимая вера в бога Солиса стала той поворотной точкой, с которой Клэр так легко приняла решение рискнуть собственным разумом и стать жрицей Ноктис. Именно их готовность принести в жертву даже собственную дочь подтолкнула её к этому выбору.

Но всё-таки она знала: они живы. Какими бы ужасными, отвратительными ни были их поступки, они продолжали дышать, чем-то заниматься, существовать где-то вдали. Клэр понимала, что никогда к ним не вернется, никогда не обнимет их, не припадёт к материнской груди и не опустит голову на отцовское плечо. Но так, на расстоянии, за тысячи миль, они могли воплощать собой семью, которой у неё никогда не было. Так она могла воображать себе другую историю, которая могла бы случиться. Родители были подтверждением того, что она всё-таки чья-то, чей-то ребёнок. А теперь мир рухнул. Она у себя одна.

Это тот род одиночества, который ни с кем не разделить. От него хотелось выть, протяжно и дико. И всё же слезы застревали в глотке, отзываясь лишь дёрганым, прерывистым частым вдохом.

— Ох, милая… Мне очень жаль, — тихо произнесла Марша и обняла подругу. Клэр прижалась к ней в ответ, уткнувшись куда-то в копну рыжих волос. Так хотелось просто взять и разреветься, совсем как маленькой, выпрашивая сочувствия, чтобы все бросились унять боль, но она жгла, жгла нестерпимо, и от неё некуда было деться. Шиайха по-кошачьи прижался чешуйчатой мордой к боку ведьмы.

— Я справлюсь, — отстранившись, прошептала Клэр, — мы ведь даже не были близки. Никогда не были. — она убеждала сама себя, что эта потеря случилась уже давно, много лет назад, но она никогда не виделась такой неизбежно окончательной, точно неумолимый высокий обрыв со скалами внизу, в который она уже сорвалась.

Наконец солёные капли покатились из её глаз. Чем больше она думала о том, что теперь действительно придется всё отпустить, тем больше в ней кипело и требовало выхода горе. Родного села, где её так невзлюбили, больше не было. Не было матери и отца. Не осталось какой-то большой, существенной части её самой.

Дождь не прекращался уже три дня кряду. Клэр представляла, как Тонитрукс, грозовой дракон Дестана, летает среди туч, собирая их вместе, сбивая в одно целое иссиня-стальные облака, копит в переливчатом брюхе молнии и полосует ими небесную твердь, после чего по барабанным перепонкам били громовые раскаты. Косые холодные капли размазывались по оконному стеклу. Иногда Клэр даже могла заметить в вышине его казавшийся крошечным хвостатый силуэт с расправленными крыльями.

И хотя патрулирование никто не собирался отменять, вечерами, сдав пост, ведьма могла предаваться своей печали, укрывая её в тусклом ливне и тишине. Марша, будто ощущая личную ответственность за то, что не смогла спасти жителей родного села Клэр, почти не появлялась, поменявшись на ночные вылазки. Но ведьма и не думала винить подругу: она понимала, что Марша и Роан сделали всё, что от них зависело. Мортамеры являлись без предупреждения. Клэр собиралась поговорить с Маршей, чтобы снять тяжкий груз с сердца сестры, но пока не находила сил, снова и снова возвращаясь в мыслях к отдалённому пригорку, на котором захоронила отца и мать.

Поначалу Клэр не решалась увидеть всё своими глазами. Но, когда Дестан спросил, желает ли она, чтобы погребением занялся кто-то другой, она будто отрезвела: нет. Ей были безразличны традиции прихода бога Солиса, он и так забрал слишком много. Это была их история, их семья, и попрощаться они должны были все вместе – на этот раз так, как привыкла Клэр, по традициям цитаделей. Не зная толком, какими же родители были при жизни, храня лишь детские воспоминания, она выбрала для них тисовое дерево, укореняя в нём идею вечной жизни. Они навсегда останутся вместе с ней и очистятся в её памяти от всякого песка и ила, нанесённого воспоминаниями о детских годах. Теперь она могла любить в них тех, кем они так и не стали.

Когда Дестан вошёл в её комнату, Клэр готовила в настольном чугунном котелке очередное зелье. Её завораживало, как ароматные травы, высушенные ингредиенты, цветастые жидкости из колб в смешении рождали нечто новое, полное магического потенциала. Она постукивала по краям посудины длинной ложкой, равномерно распределяя измельчённый зверобой, сушёные ягоды рябины, соцветия бессмертника с коготками летучих мышей и обрывками полупрозрачных змеиных выползков в вареве цвета сиены. Это занятие оказывало на неё успокаивающее действие: отмеряя пропорции составляющих, она отвлекалась от всех посторонних мыслей.

— Что это должно быть? — Дестан осторожно подошёл к столу, недоверчиво покосившись на булькавшую жидкость, прогреваемую свечным огнём.

— Быстрое заживление, — сосредоточенно глядя на своё произведение и не останавливая движение руки, ответила Клэр.

— Нам нужно поговорить, — настойчиво произнёс капитан, но ведьма строго шикнула в ответ: