— Вон из моего дома, сифилитная шлюха. Мне год понадобился, чтобы того польского ублюдка-латиноса в мясорубку пустили за Нино, но я своего добилась, и даже теперь, спустя столько лет, у меня всё ещё есть доля в деле и друзья где надо.

Кэти больше не может представить ни одного варианта того, как всё должно было развернуться после того, как они вломились за Зеноном в дом. Эта мерзкая старуха непредсказуема, и тот хаос, который она вносит в и без того адскую ситуацию, с каждой секундой делает их положение опаснее.

— Послушайте, успокойтесь. У нас к вам нет претензий. Этот тип убил копа. Правда убил. Буквально несколько минут назад. Зачем прятать убийцу? Кто он вам?

— Мой внук. Мой единственный nipote. Да мне плевать, хоть сотню грёбаных копов он бы перестрелял. Надеюсь, и вас прикончит, кем бы вы там ни были.

Либби, всё так же стоя спиной к шкафам и нервно следя за пятью дверями, говорит:

— Он не просто убил полицейского. Он не тот, за кого вы его принимаете. Уже нет. Теперь он чудовище.

Старуха в бессильной ярости хватает с острова крупную сливу, швыряет в Либби и промахивается.

— Ах ты, тупая соплячка. Ты чудовище. Эта сука с тобой — чудовище. Я чудовище. Мир полон чудовищ, и кто думает, что он не чудовище, — того первым сожрут живьём.

— Кэти, ради бога, скажи ей про Молоха, пусть поймёт, — говорит Либби.

Напряжённая, ожидая от старухи нового трюка с хлебницей, Кэти не сводит с неё глаз; когда Либби произносит «Молох», Кэти замечает дёрнувшуюся мышцу, раздувшиеся ноздри, расширившиеся глаза.

— Ты знаешь. Ты знаешь про Рингрок.

— Кто ты такая, чтобы знать? — требует старуха. — На кого-то важного ты не похожа. Надо быть кем-то, чтобы про такое знать.

— Он испорчен, заражён. Ваш внук. Он не тот, кем кажется. Это случилось за последние сутки, на моём острове, на Лестнице Иакова. На данный момент это самое успешное слияние.

С перекошенным от ярости лицом — а теперь, возможно, и от настоящей растерянности — старуха прижимает ладонь ко лбу, будто проверяет жар. Пытается провести рукой по волосам, забыв, что они заколоты, — сеточка пугает её, путается в пальцах. Она с тонким вскриком срывает её, словно на миг верит, что это живое существо, цепкий захватчик- насекомое из другого мира. Бросает на пол и дважды наступает.

— Срань господня! Глянь, до чего вы меня довели. Вломились сюда, как к себе домой, и довели меня до состояния.

Она смотрит исподлобья сквозь пряди, свисающие по лицу, как змеи Горгоны.

— Да что ты можешь знать о моём мальчике, умнике моём, кто он и кто не он? Ничего ты не знаешь. Мой Бобби слишком умный, чтобы заразиться. Ты просто тупая шлюха, вот ты кто.

Она отворачивается от Кэти.

— Вот, разыгрался у меня ишиас, будь вы прокляты. Разыгрался ишиас. Господи Иисусе, сесть надо. Что ж ты просто старуху в голову не пристрелишь — и дело с концом?

То, чему Кэти научилась у Ави за эти годы, вместе с интуицией до сих пор сохраняло ей жизнь; сейчас её внутренние тревожные колокола гремят так же громко, как тогда, когда эта карга, притворно шаркая, ковыляла к хлебнице. Её хромота слишком уж театральна — перебор даже для капитана Ахава в разгар погони за белым китом, — а при этом двигается она проворно, и лицо у неё искажено не столько болью, сколько самой чёрной ненавистью. Кэти встаёт между ней и столом, преграждая дорогу, терпя сыплющиеся проклятия.

— Либби, проверь под столом и стульями. Начни с того конца, куда она шла.

— Проверить что? — спрашивает девочка.

— Ciambella, — отвечает Кэти, — sbriciolona, может, ещё пудинг из чёрного винограда.

Либби пересекает кухню, кладёт дробовик на стол, опускается на четвереньки и заползает под свисающую клеёнку.

Оказавшись лицом к лицу с Кэти, старуха говорит:

— Будь я в твоём возрасте, ты бы уже сдохла. Я бы тебе язык вырезала за то, как ты со мной разговариваешь.

Пять дверей. Одна у неё за спиной. Другая далеко справа, почти вне поля зрения. Кэти не хочет отводить глаз от старухи, которая стоит на расстоянии вытянутой руки. Эта престарелая психопатка держит руки в карманах домашнего платья, и тут не надо быть параноиком, чтобы заподозрить: в одном или в обоих карманах у неё простое оружие — пилочка, перочинный нож, лезвие, — которым она с радостью полоснёт по сонной артерии или выколет глаз.

— Он рассказал вам про Молоха, — говорит Кэти, — но вы не понимаете, что это значит.

— Я понимаю больше, чем ты поймёшь, даже если до тысячи лет доживёшь. Бобби никакого копа не стрелял. Он теперь в Рингроке всем рулит. Принёс мне большие новости, хорошие новости, хотел рассказать, как душ примет. Он на Рингроке главный, а вот ты — просто брехуха.

Либби выползает из-под стола, поднимается на ноги и показывает пистолет.

— Он был закреплён снизу на пружинной скобе.

Это кухня ведьмы. Кэти и Либби — две Гретель без Гензеля, и они всё равно могут закончить в печи.

— Проверь тот стул, — говорит Кэти.

Девочка садится на стул, к которому направлялась старуха. Обеими руками ощупывает сиденье снизу.

— Чисто.

Когда Либби встаёт, Кэти велит старухе сесть, но ведьма отказывается.

— Уже не надо. Ишиас вдруг отпустил. Мне в туалет надо — если только ты не извращенка, которой нравится смотреть, как старая бабка под себя ходит.

На втором этаже что-то падает с жёстким грохотом; удар отдаётся в перекрытиях, и в шкафах звенит стекло о стекло, словно это тонкий смех злых эльфийских тварей, тайно живущих в многочисленных укромных закутках кухни.

Либби не знает, сколько раз в минуту может биться сердце, прежде чем разорвётся, но ей кажется, что она уже на две трети пути к смертельной частоте — и это всего лишь от одной мысли о том, что им придётся подняться наверх и посмотреть, во что превратился Роберт Зенон.

На кухне одна из пяти дверей ведёт к чёрной лестнице, состоящей из двух пролётов и площадки, так что, если они окажутся на нижнем пролёте, то не увидят, что ждёт их на верхнем, пока не повернут на площадке. А там, оказавшись лицом к лицу с кем-то — или с чем-то, — им придётся либо стоять насмерть, либо подставиться под удар со спины, когда они попытаются развернуться и бежать. К тому же эта лестница тесная и закрытая, как проход на скотобойне. Нет уж.

Парадная лестница, напротив, открытая, плавно изгибается вверх без площадки, и по ней видно весь верхний холл. Когда они поднимутся туда, дальше уже ничего нельзя будет гарантировать, но хотя бы во время подъёма они не будут вслепую идти навстречу тому, что их там ждёт.

Что бы ни было наверху, оно может ускользнуть от них, спустившись по чёрной лестнице. Однако порождения Молоха до сих пор не уклонялись от столкновения.

Либби хотелось бы запереть бабку Дракулу в чулане или привязать к стулу, но времени нет. К тому же ведьма, наверное, способна одним заклинанием заговорить любые цепи и замки, а меньше всего им сейчас нужно, чтобы она вдруг застала их врасплох с одним из, возможно, сотни пистолетов, спрятанных по дому. Кэти хочет, чтобы старуха шла первой, чтобы держать ствол у неё между лопаток и заставить её первой встретиться с обожаемым внуком — в каком бы виде он теперь ни был.

После того как карга вывернула карманы домашнего платья и позволила себя обыскать, она решает снова устроить им представление и отказывается подниматься наверх. Кэти говорит, что, если та пойдёт первой, у неё будет шанс поговорить с Бобби и как-то заставить его доказать, что он не слияние, а если откажется — Кэти выстрелит в него сразу, как только увидит.

Когда старая ведьма в ответ выдаёт непристойное предложение и плюёт ей в лицо, Кэти поражает и их, и, возможно, саму себя: в одно мгновение перехватывает винтовку и с размаху бьёт прикладом старухе в рот, разбивая губы и отшвыривая её к холодильнику. В жидкой плёнке крови по подбородку старухи скользит сломанный зуб — не такой жёлтый, как кукурузное зерно, — и падает на птиц с розовыми ленточками, рассыпанных по полочке её груди.