Когда запись Уолша заканчивается, Кэти выключает маленький аппарат. Долго смотрит на него. Переводит взгляд на одно кухонное окно, закрытое шторами, затем на другое. Делает глоток вина.

Снаружи жужжаще-визгливый звук больших дронов постепенно усиливается: они возвращаются с дальнего конца Лестницы Иакова. Очевидно, они не нашли того, что ищут, но продолжают поиски.

Кто бы ни следил за камерами на дронах, он знает: Кэти дома — и относится к этому вторжению враждебно. Вспышка выстрела из её пистолета — возможно, уже лежащая где-то в видеоархивах, — доказывает, что она дважды стреляла по беспилотникам. Хотя ни в один она не попала, власти могут решить завтра нанести ей визит.

Кэти гадает, кто придёт и чего они от неё захотят. Если она скажет, что действовала на эмоциях — защищая свою собственность и опасаясь за безопасность, — это вряд ли вызовет у них сочувствие. Сейчас такое время, когда свободы хрупки. Те, у кого власть, громко и без умолку говорят о сострадании, но редко его проявляют.

Она включает диктофон, прибавляет громкость и слушает следующую запись Таннера Уолша — сделанную через семь часов после предыдущей, по возвращении из административного центра округа.

— Что обо всём этом думать? Согласно окружным записям и подшивкам сохранившейся здесь газеты, сорок лет назад Министерство внутренних дел США изъяло Рингрок в порядке отчуждения для государственных нужд. Инвестиционный траст недвижимости, которому он принадлежал, не протестовал. Передачу оформили по соглашению о неразглашении, так что, полагаю, трасту хорошо заплатили. Инженерный корпус армии США, работая с частным подрядчиком, который специализируется на деликатных военных и правительственных проектах, построил на Рингроке объект. Некоторые говорят, что EPA содержит там станцию мониторинга озера. Чушь. Скорее всего, когда-то это была лаборатория биологического оружия — так я думаю. Что бы там ни было теперь, люди, работающие на Рингроке, живут там же. Как на антарктической исследовательской станции, за тысячу миль от всего. Что это значит? Стоит журналисту или чиновнику штата проявить любопытство — они отступают, и быстро, почти в панике, будто кто-то на день забрал одного из их детей, просто чтобы показать, что может случиться. Я как никогда уверен: здесь большая история, способная перевернуть карьеру. Ходят слухи, что военные успешно исследуют психические способности. Не на Рингроке ли это делают? Тот, кто зовёт меня на Рингрок, — разве это не свидетельство телепатии? Не держат ли там в заключении какого-нибудь одарённого человека? Я должен быть осторожен. Всё обдумать. Я не безрассуден. И я не из тех, с кем можно просто так связываться. Какая-то сила избрала меня, воззвала ко мне. Как часто такое бывает — чтобы тебя звали к величию? Но нужно учитывать цену. Требуется благоразумие. Я не из тех, кто пасует перед опасностью, но я обязан быть благоразумным. Если телепат ищет моей помощи, он наверняка жертва, невинный, над которым издеваются. Но он — или она — может совершенно невинно вынудить меня подвергнуть себя смертельной угрозе. Я поступлю правильно — как поступал всегда. Но я должен рассмотреть это со всех сторон. Пока я не решу, какое действие мудрее всего, я приму меры против хождения во сне. Сегодня на материке я купил простое устройство безопасности на батарейках, которое буду каждую ночь вставлять между входной дверью и косяком. Когда дверь откроется, сработает сирена. Она очень пронзительная и разбудит меня. Я ничего не боюсь и никогда не отступаю перед опасностью. Но здесь происходит нечто чрезвычайно странное, и мне нужно понять это, прежде чем действовать дерзко.

Запись заканчивается. На кассете остаётся больше сорока минут незаписанной ленты.

Снаружи ночь кажется бесконечной паутиной перекрещённых проводов, натянутых раздражённым током, — но на самом деле это лишь гул дронов: они возвращаются к южному концу острова, проходя над задним двором, над домом.

Кэти смотрит в потолок. Гул, словно от целого улья, достигает пика и постепенно стихает, пока строй уходит на юг — над пирсом и эллингом, над водой, от которой звук отражается более плоско. Они возвращаются на Рингрок.

Перебирая кассеты в коробке, она не находит другой с подписью «СНЫ» — и вообще ни одной, на которой было бы слово, намекающее, что там есть запись с датой позже дня, когда Уолш вернулся из административного центра округа.

Завтра она сможет продолжить поиски. На сегодня ей Таннера Уолша достаточно.

В бокале ещё половина вина. Она смотрит на каберне, пока гул дронов не затихает. Потом несёт бокал к раковине и выливает вино в слив.

Она должна исходить из того, что кто-то придёт — если не этой ночью, то утром. Объяснить дроны. Наговорить ей лжи и усыпить бдительность. Возможно, провести обыск на местности на Лестнице Иакова и убедиться, что тот, кого дроны не смогли найти, на самом деле здесь не прячется. Узнать насчёт её пистолета.

Вместо того чтобы заменить два израсходованных патрона в 9-мм Glock, она возвращает его в кухонный ящик, откуда доставала раньше, — там его легко найдут при обыске.

В её мастерской вдоль одной стены стоят шкафы: две пары высоких дверец закрывают две секции полок. Она переделала всё это сама вскоре после переезда на остров, подогнав под состаренную сосну, которую когда-то использовал Джо Смит.

Потайная защёлка освобождает полки за правыми дверцами. Они выезжают на колёсиках, унося с собой и маскирующий плинтус. За ними скрыта ниша глубиной в фут; на полках — герметичные коробки с боеприпасами и запасные магазины к её разному оружию.

Она снаряжает два магазина для 9-мм пистолета, который держит в ящике тумбочки у кровати в спальне. Убирает их в карман.

Полки за левыми дверцами тоже выезжают. Эта вторая тайная ниша достаточно глубока, чтобы вместить двенадцатикалиберный дробовик и AR-15. Она закрепляет их у стены и снова закатывает полки на место.

Её внимание притягивает картина на мольберте. Маникюрный салон, лавка мороженого и районная пиццерия.

Если бы кто-нибудь купил холст и повесил его на стену здания через улицу от торгового рядка, который здесь изображён, любой мог бы решить, что это не картина, а окно — так страстно выполнен гиперреализм, так хитроумен тромплёй. Однако работа пока не передаёт правды этой сцены — смысла, ужаса.

Она уходит в спальню. Закрывает дверь. Запирает.

Она достаёт второй Glock из ящика у кровати и кладёт пистолет на тумбочку рядом с двумя запасными магазинами.

Через несколько минут, уже в постели, она выключает лампу. Она не боится темноты. Она живёт во тьме уже два года, десять месяцев и восемнадцать дней.

Что-то будит её, и она поворачивает голову на подушке, чтобы взглянуть на цифровые часы.

Хотя глаза уже привыкли к темноте, в комнате так черно, что она различает только зелёные цифры на табло и бледный прямоугольник плиссированной шторы на окне.

Луна высоко и скоро станет полной. Если бы этого лунного светильника не было, одного звёздного света, возможно, не хватило бы, чтобы отличить окно от стены.

Она лежит на спине, прислушиваясь к глубокой тишине. Она не слышит ни собственного сердца, ни даже ритма медленного, неглубокого дыхания.

Может, сон свернул в неприятную сторону и заставил её стряхнуть с себя сон. Если так, она его не помнит.

Тишина держится.

Ещё каких-то три года назад, когда Кэти было тридцать три, такая тишина убаюкала бы её снова. Теперь непрерывная тишина может казаться ей такой же подозрительной, как любой звук, который её нарушает.

Чтобы не заработать бессонницу, она закрывает глаза и пытается удержать ум на запомнившихся образах спокойствия, на картинах, которые всегда её успокаивают. Снежно-размытая «Городская сказка» Чайлда Хассама. «Натюрморт с зажжённой свечой» Питера Класа. Она останавливается на этой удивительной, волшебной работе Джона Сингера Сарджента — «Гвоздика, лилия, лилия, роза».