Будучи командиром Международной космической станции и приближаясь к завершению шестимесячной вахты, подполковник Фрэмингтон утром в день обнаружения была уведомлена, что в течение ночи между большими солнечными батареями возле Узла 3 — модуля «Транквилити» — застрял крупный объект неустановленной природы. В этом модуле находятся системы контроля среды, системы жизнеобеспечения, туалет и тренажёры. Каким-то образом этот объект не был обнаружен радарами при подлёте, и никакой сигнал тревоги не сработал. Видимых повреждений солнечных батарей не было.

К «Транквилити» пристыкован модуль «Купола», установленный в 2010 году. Он имеет семь окон, через которые можно наблюдать МКС целиком. Из «Куполов» командир Фрэмингтон увидела эллипсоидный объект, который впоследствии оказался длиной пять футов шесть дюймов и в самой широкой части имел диаметр три фута четыре дюйма. По всем внешним признакам она сочла его объектом не природного происхождения.

Командир Фрэмингтон и российский астронавт Юрий Рогозин вышли в открытый космос, чтобы осмотреть объект. При ближайшем рассмотрении они обнаружили, что он чисто-белый, гладкий, как стекло, сделан из материала, который трудно было опознать, не имеет следов обработки или соединений, не несёт ни знаков различия, ни иных указаний на национальное происхождение. Пылинки, летящие в космосе со скоростью семьдесят миль в секунду, со временем истирают любую поверхность — но не эту. Фрэмингтон и Рогозин согласились, что это не природный объект и не космический мусор. Были все основания полагать, что перед ними искусственная конструкция, созданная высокоразвитой цивилизацией. Казалось, объект не столько зажат в просвете между батареями, сколько удерживается там действием некой силы вроде магнетизма, словно он не дрейфовал в пространстве, а самонаводился на станцию. Тем не менее Фрэмингтон и Рогозин решили (и, на мой взгляд, совершенно правильно и мужественно) занести объект на борт через шлюз в Узел 3.

После первичного осмотра объекта в лабораторном модуле «Дестини» командир Фрэмингтон, к её большой чести, весьма настойчиво добивалась, чтобы артефакт — который тогда неофициально называли «дыней» из-за формы — был доставлен на Землю для изучения на объекте с высоким уровнем безопасности. Как обычно, нашлись и голоса отрицания — люди, в целом враждебные прогрессу, — желающие, чтобы учёные обуздали своё любопытство и двигались с черепашьей скоростью бюрократов. Им не позволили помешать этому великому и ценному начинанию.

Немало дней ушло и на споры о том, в какую страну доставить «дыню» и где изучать её безопаснее всего. Был выбран остров Рингрок; секретная биологическая лаборатория четвёртого уровня, занимавшаяся разработкой средств защиты от биологического оружия, была быстро переоборудована под новую задачу, а для проекта отобрали команду учёных из девяти стран. Командир Фрэмингтон и экипаж МКС должны были вести за «дыней» постоянное наблюдение в течение двадцати дней — до прибытия к станции следующего грузового шаттла с Земли, который мог бы доставить объект. Все эти двадцать дней «дыня» оставалась неподвижной, как камень.

С соблюдением всех мер предосторожности её перевезли на Рингрок и поместили в герметичную лабораторию-контейнер, в комнате внутри комнаты — в «изоляционный бокс» со стенами из пуленепробиваемого стекла. После этого с ней работали только колёсные роботы с высокоартикулированными манипуляторами, которыми управляли учёные снаружи изоляционного бокса.

Самое интенсивное научное исследование за всю историю человечества поначалу шло, исходя из вполне оправданной теории: возможно, перед нами, по сути, большой конверт, послание со звёзд, содержащее образцы музыки, искусства и языков другого мира — подобно тому, как NASA отправило в космос послание-знакомство с цивилизацией Земли, надеясь, что со временем его найдёт разумный вид, более развитый, чем человечество. Возможно, «дыня» содержала бы карту звёздного неба с указанием галактического местоположения их планеты — как та, что NASA поместило в свой аппарат доброй воли.

Мы вскоре обнаружили, что «дыня» поглощает тепло и, по-видимому, использует эту энергию для некой цели; единственное, что нам удавалось зафиксировать как исходящее из объекта, — это непрерывный поток протонов, составлявший лишь малую долю от поглощаемой им энергии. Теперь, после семи месяцев захватывающих открытий, мы узнали, что под шестидюймовой, почти непроницаемой «коркой» «дыни» находится полая сердцевина, содержащая вещество меньшей плотности, пока ещё не идентифицированное. Мы полагаем, что это действительно дар высокоразвитой цивилизации, возможно даже включающий весь массив их научных знаний и технологий. Если мы сумеем добраться до этой сердцевины и получить доступ к сокровищнице данных, которую она, вероятно, содержит, это даст нам за один год прогресс, на который иначе ушли бы столетия. Я убеждён, что те из нас, кто работает над этим проектом, породят новый мир чудес и изумительных открытий.

После пятнадцати напряжённых минут взаимных откровений девочка больше не может усидеть на месте. Она встаёт, ходит по кухне, держа кружку с кофе обеими руками, словно ей нужно не столько кофе, сколько тепло.

Оставаясь на стуле, Майкл Дж. поворачивает голову и следит за Либби, куда бы та ни пошла.

— С «дыней», с артефактом, одновременно работали только двое учёных.

— Чтобы ограничить риск, — предполагает Кэти.

— Ага. Когда они выходили из лаборатории, то проходили четыре полных погружения в противомикробные и противогрибковые растворы, потом подвергались длинноволновому излучению — что бы это ни было. В большой карантинный бокс со стеклянными стенами они не заходили, но всё равно носили маски и дышали воздухом из баллонов, чтобы экзогенные микробы не вырвались из лаборатории.

— Экзогенные? — спрашивает Кэти.

— Не местные, не с Земли. В общем, когда они поняли, что «корка» толщиной шесть дюймов, решили вскрыть её, добраться до внутренностей «дыни».

— Чем?

— Алмазными бурами, лазерами. Не знаю чем ещё. Ничего не помогало. А потом, спустя все эти месяцы, в ней просто появилась дырка.

— Дырка. Появилась как? — спрашивает Кэти.

— Сама открылась — от размера меньше булавочного прокола до примерно дюйма в диаметре, — и оттуда вылезло что-то вроде червя.

— Вроде?

— На самом деле не червь. Потом они назвали это «аморфной тканью» — как живая глина, дюймов восемнадцать длиной, готовая… ну, к чему угодно. Оно свернулось, как змея, и ждало.

— Чего ждало?

— Наверное, пока эти умники с большими мозгами что-нибудь сделают.

— И что они сделали?

Либби стоит, глядя на лиса сверху вниз, а Майкл Дж. выдерживает её взгляд.

— Всё висит на волоске, — тихо говорит она.

— Что они сделали? — настаивает Кэти.

Снова начиная ходить, Либби говорит:

— Через передаточный шлюз они запустили в карантинный бокс крысу. «Червь» превратился во что-то такое, что до усрачки напугало всех, — во что-то, чего они раньше не видели и больше никогда не хотели бы видеть. На ноутбуке Роли не было видео, хотя в основных файлах проекта оно наверняка есть. Потом эту штуку назвали «Тератизм Один», то есть монстр номер один. Она бросилась на крысу и соединилась с ней.

— Соединилась?

— Так быстро, что они едва успели понять, что происходит: «Тератизм Один» просто втёк в крысу. Минуту или две это была просто крыса, а потом тератизм и крыса превратились во что-то гибридное — немного похожее на каждого из них и ещё более омерзительное.

— Они должны были сразу залить этот чёртов карантинный бокс цианистым газом или самой сильной азотной кислотой, чем угодно.

— Не были готовы. Гибрид впал в бешенство, несколько минут бился в стены из пуленепробиваемого стекла, а потом метнулся обратно к «дыне» — которая на самом деле просто оболочка, — снова стал как червь, вполз в отверстие, чтобы воссоединиться с материнской массой, и дырка закрылась.