Даже с расстояния в квартал это убийство выглядит чудовищно. Кэти жаль, что Либби это увидела. В эту ночь девочка видела и худшее, но каждое новое посягательство на её невинность оставляет на душе ещё один шрам.

— Он идёт как пугало, — говорит Либби.

Дворники, смахивая дождь, придают движению Зенона стробоскопическую дёрганость, но и впрямь видно, что той ловкости, которая была у него на Лестнице Иакова, у него больше нет.

— Как будто он разучился ходить.

И правда: пока Кэти смотрит, как агент ISA добирается до дальнего перекрёстка и сворачивает на поперечную улицу, он ковыляет так, будто только что снялся с крестовины посреди кукурузного поля и ещё толком не освоился с этой штукой под названием подвижность. Тот машинный шаг, с которым он шёл до встречи с патрульным, исчез.

Либби озвучивает мысль, которая у Кэти только сейчас складывается в голове:

— Помнишь, что я говорила про Молоха и практику, про то, как он изучает тонкости нашей химической структуры, наши особые белки, гормоны…

В эллинге на Лестнице Иакова Зенон таким не был. Если тогда он уже был слиянием, значит, слияние было удачным, убедительным. А если он вот-вот породит порождение, может быть, это новое порождение окажется ещё удачнее, когда, в свою очередь, сольётся с человеком. Может быть, оно будет полностью успешным — сможет сходить за человека, пока вдруг не изменится и не нападёт.

Экзистенциальная ли он угроза всему миру или нет, агент ISA всё равно представляет немедленную опасность для жителей этого города — для того, кого он ищет, если он вообще ищет кого-то конкретного, и для любого несчастного, кого судьба выведет ему навстречу. Выстрелы в эту бурю не могли остаться незамеченными, даже в этом торговом районе, где почти никто не живёт, но любая реакция наверняка будет запоздалой и сумбурной — слишком поздней, чтобы спасти следующего, на кого Зенон наведёт оружие.

Когда он исчезает на боковой улице, Кэти отъезжает от бордюра и с выключенными фарами мчится мимо патрульной машины и убитого офицера, мимо улицы, куда свернуло это пугало, сгорбившись навстречу тому нечестивому перерождению, что, возможно, ему суждено. В середине следующего квартала она тормозит и резко сворачивает направо — на парковку между зданиями. Ставит внедорожник под углом влево, переключает на парковку, затягивает ручник и глушит двигатель.

Её AR-15 стоит между сиденьем Либби и приборной панелью, и, когда Кэти берёт винтовку, Либби спрашивает:

— Ты собираешься его убить?

— В общем, именно так, — отвечает Кэти. — Присмотри за Майклом Дж.

Она вынуждена действовать не только потому, что Зенон убил полицейского и, возможно, является той самой биологической революцией, которую Молох семь лет готовил выпустить в мир за пределы Рингрока. Все последние события вырвали её из сна о вечном бегстве и вернули к реальности: в хорошо прожитой жизни нет никакого окончательного бегства — ни от обязательств, ни от ответственности не только за семью, но и за других, кого сметут жестокие. Она также ясно увидела: даже если у половины человечества такого чувства ответственности нет, их равнодушие не даёт ей права уходить в жизнь, замкнутую на собственной выгоде. Если бы когда-нибудь кто-то встал и заставил Лупо, Хамала и Паркера ответить за одно из их многочисленных преступлений — ещё до того воскресного утра в кафе-мороженом, — её родители, её девочки и её муж были бы живы. И теперь она должна стать этим кем-то — воплощением правосудия — ради тех, кто ещё не погиб от руки Зенона.

Либби хватает ружьё.

— Лис в безопасности. Я с тобой.

— Милая, нет, — говорит Кэти.

Девочка распахивает дверцу.

— Твой муж сказал: «Продолжай делать то, что правильно… иначе сама станешь одной из них».

— Тебе всего четырнадцать.

— Нет, мои родители никогда не давали мне побыть такой маленькой.

Кэти нужно быть для этой девочки примером, но она понимает и другое: стремление Либби доказать самой себе, на что она способна, — тоже необходимость. Таковы требования человеческой природы: они позволяют героизму возникнуть даже там, где он соседствует с трагедией.

Парковка с рядами размеченных мест слева и справа соединяет Мейн-стрит с переулком. Пока Кэти и Либби спешат к служебному проезду за магазинами, ветер налетает порывами поверх крыш, мечется между зданиями и свистит в улицах, а тяжёлый дождь поднимает многоголосие воды — в верхних жёлобах, в водосточных трубах, в ливнёвках, — но сирен всё ещё не слышно: никакая процессия правосудия пока не спешит к убитому офицеру, чью кровь буря уже разбавляет водой.

Они сворачивают направо в тёмный переулок. Улица, на которую убежал Зенон, — в полуквартале к западу.

Бабушка Джана Гаспарелли когда-то была стройной черноглазой красавицей с шелковистыми чёрными волосами; теперь же, в восемьдесят девять, она — настоящая кадка, с бюстом, который время превратило во внушительную полку, удобную опору для скрещённых на груди рук. Её глаза — чёрные оливки в хорошо вымешанном тесте лица, а волосы не белые, как можно было бы ожидать, а местами бледно-жёлтые, с проседью, словно она моет их мочой, а напоследок присыпает сажей из пульверизатора. Из всего, чего не увидишь на фотографиях шестидесятилетней давности, сильнее всего поражают её руки: тогда они были тонкими, женственными, а теперь — и уже десятилетиями — такие, что впору портовому грузчику, будто большую часть жизни она тайком от всех тягала штангу у себя в спальне. В наши дни большинство бабушек носят розовые спортивные костюмы или что-то в этом роде, но бабушка Джана упрямо ходит в домашних платьях, словно на дворе всё ещё 1955 год, — хотя где она находит достойные наряды фасонов той ушедшей эпохи, да ещё своего размера, загадка не меньшая, чем происхождение Стоунхенджа.

Она — бабушка Роберта Зенона по материнской линии, и он обязан ей всем. Сорок один год назад, когда ему было всего пять, его мать, Паломита, умерла от передозировки героина. Поскольку Паломита утверждала, что отца звали Аристотель Зенон, именно эту фамилию она и навесила на сына. Никому так и не удалось найти такого Аристотеля, который согласился бы — или отказался бы — признать, что Бобби его отпрыск. Бабушка Гаспарелли без единой жалобы взяла мальчика к себе. Ей тогда было сорок восемь, и уже пять лет как она овдовела.

Своего деда по матери, Нино, Бобби Зенон не знал. Хотя Нино был на четырнадцать лет старше жены, умер он всё равно рано — в пятьдесят семь, в разборке с деловым соперником, которого бабушка Джана никогда не называла по имени, а только то «этот чёртов еврей», то «этот чёртов латинос», то «этот чёртов поляк». Какой бы национальности ни был конкурент Нино, времена менялись; мелкий мафиозо уже не мог рассчитывать на силовиков, которые служили семьям в больших городах. Но за тридцать лет в роли капо, державшего криминальные дела в шести или семи приозёрных городках, он всё же успел оставить жене достаточно денег, чтобы она ни в чём не нуждалась.

Бабушка Джана всю жизнь прожила в этом городе и в этом красивом доме с видом на озеро — с тех самых пор, как вышла замуж. Три молодые женщины у неё в прислуге убирают дом, ходят по магазинам и возят Джану, куда ей вздумается.

— Они меня обожают, Бобби, правда обожают, хоть эти сучки и обкрадывают меня почём зря. А что старухе делать? Уж лучше маленькие воры, которых знаешь, чем большие, которых не знаешь. У молодых нынче никакой чести.

В тот вечер Бобби и его бабушка одни в доме, ужинают на кухне. Готовит она великолепно, и красное вино превосходное. Начинают с acquacotta — тосканского крестьянского супа с капустой и фасолью. Есть ещё фокачча с луком, по-генуэзски.

С супом приходят семейные новости.

— Твой дядя Витторио — ему семьдесят шесть — только что взял пятую жену. Ей тридцать четыре. Я люблю брата больше жизни, но мы с тобой оба знаем: он мог бы куда большего добиться, если бы не принимал каждое решение своим хером.