В ответ на молчание Кэти девушка умоляюще говорит:

— Пожалуйста.

— Что это была за стрельба?

— Я убила человека.

— Какого человека?

— Он бы меня изнасиловал. Убил бы. И сделал бы кое-что похуже.

Сейчас идёт дождь; в то воскресное утро, у кафе-мороженого, он уже перестал, оставив на асфальте лужи.

— Сколько вам лет?

— Четырнадцать. Вы меня видели. Мы махали друг другу.

Тик-тик-тик когтей по деревянному полу. Лис подошёл ближе от кухни. Он смотрит на Кэти снизу вверх.

— Это вы делаете колесо на лужайке, — говорит Кэти.

— А вы рисуете. Я видела вас с мольбертом на вашем пирсе.

Учитывая загадочную природу этого мира, Кэти невольно думает: а что, если эта девочка — духовный двойник одной из её дочерей, посланный сюда, чтобы Кэти сделала для неё то, чего не смогла сделать для своих любимых Пенни и Реджины, и тем самым хоть немного полнее исполнила Обещание, данное Ави?

Она возвращается в прихожую, проходит мимо лиса к двери.

— Я впускаю вас.

— Слава богу. Спасибо.

Отводя первый засов, Кэти говорит:

— У меня оружие.

Девушка отвечает:

— Своё я не опущу.

— Вот будет глупо, если мы перестреляем друг друга.

— Я опущу, когда буду уверена, что вы человек.

Кэти замирает, положив пальцы на вертушку второго засова. Когда буду уверена, что вы человек. За последние тридцать с лишним часов её воображение забиралось в области, куда прежде никогда не заходило, а теперь ведёт её ещё дальше — по тропе темнее всех прежних. Она отпирает дверь и отступает на несколько шагов. Держа AR-15 наготове, говорит:

— Ладно. Входите, Либби.

Дверь открывается, и девушка переступает порог, сжимая обеими руками дробовик с пистолетной рукоятью. На ней непромокаемая куртка, но в остальном она промокла насквозь. Бледная. Дрожит. Если в её нервной проводке и поёт лихорадка страха, на лице всё равно читается решимость: челюсти сжаты, губы поджаты, глаза прищурены от подозрительности.

Девушка не закрывает дверь рукой, а наваливается на неё всем телом и захлопывает, оставаясь стоять к ней спиной.

— Как вас зовут?

— Кейт. Люди зовут меня Кэти. Вернее, звали.

— Это лис.

— Не просто лис. Его зовут Майкл Дж.

— У вас лис как домашний питомец?

— Он не питомец.

— Тогда кто? Он кажется ручным.

— Он захотел внутрь, потому что боится того, что снаружи. Подозреваю, он знает об этом больше меня, потому что я сама не знаю почти ничего.

— А я знаю слишком много, — говорит девушка.

— Тогда идите на кухню и расскажите.

Кэти опускает AR-15 не потому, что уверена, что девочка не способна на обман, — а потому, что не может убить ребёнка. Если Либби не та, за кого себя выдаёт, Кэти изрешетят картечью, и она уйдёт в могилу вслед за своей семьёй. Умереть, но не убить ребёнка — не значит нарушить Обещание, это значит почтить его. Те, кто убивает детей, уже убили собственные души и не живут, а лишь существуют — и в грядущем мире не будут ни жить, ни даже существовать.

Опуская дробовик, Либби говорит:

— У нас почти не осталось времени. Здесь нельзя оставаться. Я расскажу вам всё, что знаю, по дороге на материк или когда доберёмся. В моей моторке нет компаса и слишком мало топлива. Нам нужен ваш каютный катер.

— Он нам не поможет. Он выведен из строя.

Девушка выглядит потрясённой.

— В каком смысле выведен из строя?

— Кто-то хотел наверняка лишить меня возможности им воспользоваться — снял двигатель. Может, тот человек, которого вы застрелили, хотя утром сюда высадились двое, агенты ISA.

Девушка качает головой; с мокрых волос летят брызги дождя.

— Но нам надо убираться отсюда, на материк, иначе мы умрём. И я не уверена, что даже там будет достаточно далеко.

Кэти подходит к ней, обнимает за плечи и ведёт, а впереди них идёт лис, на кухню.

— Если наше время вышло, значит, вышло у нас обеих, и по крайней мере не поодиночке. Но одно я знаю точно: как раз тогда, когда тебе кажется, что всё кончено, — это ещё не конец.

За шесть лет до кризиса на Рингроке

Из его личных архивов, хранящихся в высокозащищённом облачном аккаунте:

Настоящим я дам ответы на три основных вопроса, которые ранее поставил. Я буду использовать максимально простой язык — в интересах информирования широкой публики (когда с проекта снимут гриф секретности), — а также некоторых моих коллег, которые цепляются за несостоятельные теории с упорством клещей.

Учитывая его талант к созданию сложных гибридных живых систем со скоростью, превышающей ту, с какой, как утверждают, Бог заселял Землю всем многообразием её зоологии, почему Молох не является единственной формой жизни во Вселенной?

Ответ состоит из трёх частей.

Во-первых, Вселенная должна быть ещё более плодовитой, чем мы представляли в самых смелых мечтах, — с бесконечным числом планет, поддерживающих жизнь. В сценарии бесконечного множества миров такая сущность, как Молох, могла бы вечно завоёвывать по одной планете каждые год-два и всё равно не закончить даже половины работы.

Во-вторых, Молох — строитель биологических цивилизаций, не обязательно технологических. Подумайте, как он путешествует через световые годы — не на корабле, а заключённый в свою невероятную оболочку, глубоко погружённый в состояние стазиса, по-видимому дрейфуя под действием солнечного ветра и иных сил, которые либо толкают его, либо тянут, пока он грезит веками напролёт. В таком случае он может встречать населённую планету лишь раз в несколько тысяч лет.

В-третьих, если Молох разумен — а это вопрос, который, возможно, так и не будет решён, — его разум крайне, крайне отличается от нашего. Во-первых, как, вероятно, уникальный организм, единственный в своём роде, он не имеет языка и не нуждается в нём. Это иной порядок бытия, не такой, как у нас. Человечество находит смысл главным образом в покорении того или иного — территорий, других людей, многочисленных ограничений природы, невежества. Если Молох разумен, у него может вовсе не быть интереса к завоеванию миров. Хотя он и кажется хищником и завоевателем, предназначение этой сущности может быть совершенно иным, и ниже я вполне удовлетворительно это покажу.

Следующий вопрос: почему Молох, вместо того чтобы просто поглощать другие формы жизни, пытается соединяться с ними и создавать гибридных существ?

Ответ состоит из двух частей.

Во-первых, как уже отмечалось, Молох способен питаться энергией — светом, теплом, гравитацией — и создавать из неё материю. Следовательно, ему никогда не нужно пожирать других существ. И он их не пожирает, вопреки видимости, о чём — в следующем абзаце.

Во-вторых, Молох — это невероятно уплотнённая система хранения данных поразительной ёмкости, несущая в своей плоти ДНК, возможно, миллионов видов с непостижимого числа планет. После почти семи лет изучения я с уверенностью заявляю: нам следует мыслить об этой сущности нетрадиционными способами, и, помимо двух, которые я приведу ниже, я приглашаю к выдвижению иных гипотез тех из вас, кто способен использовать воображение не только на поверхностном уровне.

Допустим, Молох (название, которое стоит пересмотреть) — это биологический библиотекарь, который соединяется с другими видами лишь ради того, чтобы полностью понять геном каждого и сохранить его для потомства. Или, возможно, это визуальный художник, для которого единственная цель и единственное удовлетворение — создание искусства, под которым я имею в виду мириады гибридов, которые он способен конструировать. Он и художник, и зритель одновременно, а значит, относится к числу тех высших художников, что творят не ради критиков и коллекционеров, а единственно ради самого искусства. Гибриды могут казаться нам чудовищными, но мудрецы давно заметили: красота — в глазах смотрящего. В таком случае Молох (какое неудачное имя) — и творец, и самый изощрённый ценитель собственного искусства. И вновь: мыслите шире.