— Под Рингроком ведь нет никакого газопровода? — спрашивает Либби.

— Может, и есть. Скорее всего, нет. Но ненавидеть природный газ сейчас модно, так что такая версия зайдёт.

— Если там нет газопровода, какой-нибудь репортёр может об этом сказать.

— Если его вообще кто-то станет слушать. Говорят же, каждый имеет право на свои факты. Тогда что такое правда?

— Но радиация.

— С чего бы радиации быть после взрыва газа? Значит, и проверять ничего не нужно.

— А если потом будет намного больше рака, врождённых пороков и всего такого?

— Пока это всплывёт в статистике, пройдут годы. У них будет куча злодеев, на которых можно всё свалить, и Рингрок среди них не окажется.

— Можно же просто загуглить…

— Ага, через годы, если люди будут гуглить остров Рингрок, они, может, вообще не найдут никаких сведений о взрыве. Кто-то решит, что ничего серьёзного и не было. Другие подумают, что им это приснилось.

— Некоторые будут умнее, — говорит Либби.

— Но большинство умных проберёт холодком, когда они поймут, что этот случай вычистили из всех записей. Они задумаются, как легко и их самих можно стереть — во всех смыслах. И почти все, кроме немногих, решат, что молчание и забвение — лучший ответ на такую силу.

— Нам хватит и нескольких, чтобы всё это вывести на свет.

— Может быть. Интернет — величайшее хранилище знаний в истории. Но когда история хранится в электронных файлах, интернет ещё и очень удобная дыра памяти, где правду можно стереть так же легко, как ложь — проверить по фактам и продать как новую историю.

Кэти сильнее жмёт на газ, и Range Rover гонится за своей утренней тенью, а солнце неотступно преследует их, пока тень машины не уходит целиком под днище.

День стоит влажный, не по сезону тёплый, и рои мух рождаются словно по дискредитированной наукой теории абиогенеза.

В Range Rover, с поднятыми стёклами и кондиционером, гонящим в салон прохладный воздух, в углу парковки у супермаркета, они едят толстые сэндвичи из гастронома, завёрнутые в вощёную бумагу, и запивают Pepsi. В багажном отсеке Майкл Дж. уплетает нарезанную индейку и пьёт бутилированную воду из одноразовой алюминиевой формы для запекания, которую Кэти купила в магазине, пока ждала сэндвичи.

Они с Либби говорят о том, где им больше всего хотелось бы начать жизнь заново, о советах, которые подготовил Ави, чтобы помочь ей исчезнуть под новой личностью, если она решится на такой выбор, об источнике поддельных, но убедительных документов в Лас-Вегасе. Несмотря на усталость, они обсуждают всё это с воодушевлением, хотя Кэти слышит в голосах обеих ту неуверенность, которая выдаёт сомнение: есть ли у них вообще реальный шанс прожить достаточно долго, чтобы стать кем-то иным, чем они есть сейчас.

Невада далеко. Пока их могли счесть погибшими, поглощёнными Молохом и умершими во второй раз, когда материнскую массу накрыли ядерным ударом. Однако рано или поздно власти поймут, что Range Rover зарегистрирован на Кэти в департаменте автотранспортных средств, и тогда начнётся охота. В материалах, которые доставил ей Суди, Ави объяснял, что GPS излучает уникальный сигнал, по которому любую машину можно быстро найти, и объяснил, как его обнаружить и отключить; это Кэти и сделала, когда перебралась на Лестницу Иакова, на пике своей паранойи. Её Range Rover нельзя отследить со спутника. Мобильные телефоны тоже можно засечь по испускаемой ими микроволновой сигнатуре, но ни у неё, ни у Либби больше нет зарегистрированных телефонов. В бардачке лежит одноразовый телефон, который нельзя привязать к ней; она меняет его раз в восемь-десять месяцев. В хаосе последних событий ISA может потребоваться несколько дней, чтобы понять, что Кэти жива. А может, они уже нашли пустой гараж и разослали общенациональную ориентировку через Национальный центр криминальной информации, о чём Ави её предупреждал; в таком случае у каждого полицейского ведомства страны уже есть описание Range Rover и фотографии Кэти, и им сказано — без конкретики, — что она представляет угрозу национальной безопасности. Если в городке, из которого она бежала, есть камеры наблюдения в общественных местах — например, у причалов, где они оставили её каютный катер, — или дорожные камеры, а в наши дни ни один город не слишком мал, чтобы обходиться без такой слежки, — они будут знать, что с ней была девочка, и догадаются, кто именно. Подменённых номеров будет недостаточно, чтобы скрыться, если их остановят за любое нарушение правил. Невада очень далеко.

Когда они заканчивают есть, Кэти едет в гипермаркет в двух кварталах от магазина. У неё список размеров, который дала Либби. Их одежда высохла ещё несколько часов назад, но вещи мятые, грязные и не помогают той анонимности, которая им нужна. Кэти не хочется оставлять девочку одну во внедорожнике, но если Либби переберётся на заднее сиденье и будет держать лиса при себе, то, наверное, сумеет скрыть его от каких-нибудь доброхотов-защитников животных, которые могут пройти мимо машины.

Пробираясь через фаланги припаркованных машин, она видит, как мухи зависают во влажном воздухе, будто прилипли к липкой бумаге. Над асфальтом дрожат змейки жара. Солнце дробится бликами о кузова и колет глаза. Щурясь в ослепительном свете, она отмахивается от мух одной рукой. Эти мелкие мучения, наложившись на усталость, вызывают у неё ощущение нереальности, словно всё это — сон наяву.

У входа в магазин собрались человек двадцать с лишним протестующих — но не ради забастовки. Некоторые держат плакаты, излагающие их претензии таким идеологическим жаргоном, что Кэти не может их понять. Чего бы они ни добивались ещё, они хотят помешать людям здесь покупать. Для многих её сограждан это уже не эпоха, когда разногласия можно улаживать спором и убеждением, а только громким и физическим запугиванием. Ей снова и снова заступают дорогу, так что ей приходится лавировать в толпе, словно среди игроков в замедленном футбольном матче без мяча. Каждый из них кажется в полтора раза крупнее её, искажённые злостью лица нависают в гротескном кривлянье, будто их собрали сюда на хэллоуинский маскарад — больше чем за полгода до кануна Дня всех святых. Она терпит эту пытку, но приходит в шок и отчаяние, когда они начинают фотографировать её и снимать на свои смартфоны. У них не может быть иной цели, кроме как выложить её изображение в интернет и повесить на какую-нибудь свою доску позора, воздвигнутую в пылу страсти к травле. Слишком поздно закрывать лицо: Кэти опускает голову, прорывается сквозь их заднюю линию обороны и проходит через автоматическую дверь в сравнительную тишину магазина.

На выходе ей придётся снова идти сквозь этот строй — теперь толкая перед собой тележку. То, что её сфотографировали, даёт ей ещё больше причин спешить. Два чемодана. Две пары джинсов для неё, две — для Либби. Ничего примерять не нужно. Примерной посадки достаточно. По две футболки, по свитеру, носки, ремни, бельё. Две бейсболки — одна розовая, другая чёрная. Зубные щётки. Самые необходимые туалетные принадлежности.

Ни один из сотрудников не упоминает демонстрантов снаружи. Несколько охранников бродят по лабиринту проходов, настороженные, но по большей части улыбаются, будто сегодня просто очередной день на «Улице Сезам». Признать существование толпы, даже из искренней попытки её успокоить, — значит только сильнее её подстегнуть. Можно было бы вызвать полицию, но это была бы плохая реклама, а полицейские, чего доброго, и не приехали бы — настолько же чувствительные к плохой рекламе, как и управляющий магазина.

С большой, доверху нагруженной тележкой Кэти боится выходить наружу, но у выхода ей неожиданно везёт. Четверо или пятеро новых прибывших, компания парней лет по двадцать с небольшим, не стали терпеть это издевательство; на травлю они отвечают смехом и насмешками. Сопротивление в форме высмеивания особенно распаляет толпу, и она вздымается в общем трепете и карканье, как разъярённая стая ворон, которых другие птицы оторвали от падали. Визжащая орава так отвлечена, что Кэти удаётся незаметно провести тележку мимо них, через ряды машин, к Range Rover.