Она воображает: так, наверное, чувствует себя человек, если уедет в отпуск на месяц, а по возвращении обнаружит тонкие признаки — но никаких прямых доказательств — того, что в его отсутствие здесь жил незваный гость.

Конечно, это всего лишь реакция на то, что её драгоценное одиночество было нарушено агентами ISA и тем, кого бы они ни искали. Скалы и деревья не изменились, не изменилась тропа, по которой она идёт, не изменился и дом из местного камня, который уже виднеется за последними вечнозелёными.

И всё же… Ощущение неправильности покалывает, словно под череп каким-то образом забилась колючка.

Когда тропа выходит из леса и Кэти ступает на луг позади дома, она слышит чаек. Высокое, тонкое ки-и-ил их полётных криков. Взвизги и короткие, возбуждённые вскрики тех, кто на земле и в безумии кормёжки.

На верхней площадке бетонной лестницы она смотрит вниз, на пляж и мелководье, где, пожалуй, с десяток кольцеклювых чаек обжираются дохлой рыбой, которую за ночь вынесло на берег. Другие носятся над головой — белые воздушные змеи, а чёрные кончики крыльев кажутся острыми, как осколки кремня.

Скоро птицы оставят от рыбы лишь силуэты из хрупких костей, которые мягкие озёрные приливы унесут, разберут по частям и растворят.

Внимание Кэти уходит дальше пляжа — к лодочному сараю, к причалу, который тянется вдоль его стены и ещё футов на пятнадцать уходит в воду. На конце этого пирса сидит что-то маленькое и пушистое, спиной к ней. Оно поворачивает голову, будто чувствует на себе взгляд, — и она понимает, что это лис.

Никогда прежде она не видела лиса у лодочного сарая — хотя это не значит, что они не рыскали там по ночам, когда голодны и охотятся.

Лисы едят падаль, а ещё бросаются на птиц, чтобы взять их врасплох. Но этот экземпляр, по какой-то причине, ни к одной из этих лакомых целей интереса не проявляет.

Когда лис снова поворачивает голову и смотрит на озеро, контраст между шумной, разнузданной птичьей стаей и созерцательным зверем на конце пирса усиливает ощущение Кэти: её маленький мир, обёрнутый водой, чуть-чуть сбился с курса, словно лодка, которая лениво рыщет при одном лишь предчувствии надвигающегося шторма.

Она спускается по лестнице к берегу, а потом поднимается по ступеням на причал. Держась ближе к перилам, чтобы дать лису возможность проскочить мимо неё, если он решит бежать, она медленно подходит.

Когда остаётся футов двадцать, она уже наверняка знает: это Майкл Дж.

Она в десяти футах от него, когда он снова поворачивает голову и смотрит на неё. Она не решается подойти ближе, чтобы не напугать. Шерсть у него рыжеватая, в чёрную и серую крапинку, а на горле — белая манишка; белая шерсть выстилает его всегда настороженные, торчком поставленные уши.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.

После долгого пристального взгляда он ложится, вытянув передние лапы, подняв голову, и глядит под самой нижней горизонтальной перекладиной перил — туда, к озеру. К Рингроку.

Кэти видела, как лисы резвятся в игре и как подкрадываются к добыче. Видела, как они вынюхивают лесные тропы и луга, читая новости дня. Но никогда она не видела, чтобы лис медитировал — а именно этим, кажется, и занят Майкл Дж.

Когда сытые чайки заканчивают пир и улетают, оставляя обглоданные кости и лишённые глаз черепки лежать, словно предзнаменования неизбежной смерти озера, Кэти замечает: лис дрожит. По бокам у него пробегают судороги.

Ощущение неправильности, тянущееся с грота, теперь усиливается. Присмотревшись к лису, она начинает гадать: не потому ли он пришёл на конец пирса, что хочет отодвинуться как можно дальше от суши за его спиной. Он выглядит так, словно, будь возможность, он сбежал бы с острова.

Она смотрит в небо. Вспоминает дроны. Думает о «более мощном вооружении, на большей высоте». За многие мили над землёй спутник наблюдения может просканировать Лестницу Иакова; аналитическая программа способна отличить тепловую сигнатуру кролика от сигнатуры лисы — или человека.

Любой, кто прячется в гроте, защищён от сканирования — дроном или спутником. Но тогда и тот, кто в доме или лодочном сарае, тоже так же вне обнаружения. И всё же Зенон и Райс не настаивали на обыске этих строений.

Почему? Ведь, насколько им известно, она могла дать приют заключённому, шпиону или любому другому врагу государства, сбежавшему из Рингрока. Они должны были захотеть заглянуть в постройки — даже если те заперты с тех пор, до вчерашней суматохи в Рингроке. Более того, если кто-то извне украл секреты или кто-то изнутри предал проект в Рингроке, Зенон и Райс должны были настоять на допросе Кэти, чтобы понять, на чьей она стороне.

Неправильность, которую она ощущает, связана не только с неуловимой переменой в самой природе Лестницы Иакова, но и с необъяснимым отказом двух мужчин у грота следовать давно установленным, логичным процедурам поиска беглеца.

Их поведение подсказывает: подозревать её им не за что, а значит, беглеца, которому она могла бы дать убежище, просто нет. Они не ищут сбежавшего заключённого, шпиона или предателя. Они ищут нечто — не человека.

Лис встаёт, меняет позу, садится на задние лапы; великолепный хвост распускается за ним цветком. Он на миг встречается взглядом с Кэти — и кладёт подбородок на нижнюю горизонтальную перекладину перил. Его внимание переключилось с Рингрока на Оук-Хейвен. Неровные судороги дрожью пробегают по бокам. По его виду, в нём одновременно и тоска по острову, до которого ему не добраться, — и страх.

— Что ты знаешь такого, чего не знаю я? — говорит Кэти.

Лис не отвечает.

Их офисы занимают четыре верхних этажа высотки — царство сияющего мрамора, отполированного красного дерева и потрясающих городских панорам, которые подтверждают власть тех, кто работает здесь.

Репутация Линдмана — репутация бойца. Он — и фирма, которая носит его имя первым из четырёх, — одинаково почитаемы и вызывают зависть не только у тех, кто работает на него и вместе с ним, но и у целых легионов юристов этой страны, которые делают закон тем, чем он стал, и, больше чем представители любой другой профессии, формируют будущее Америки. Он бесстрашно вставал против самых богатых корпораций и проламывал их, казалось бы, непроницаемые обороны. От имени женщины, пережившей сексуальное насилие, он подал в суд на человека с состоянием в сорок миллиардов долларов, на олигарха, которого считали неприкасаемым, — и добился мирового на четыреста миллионов. Он свалил сенатора и губернатора и, благодаря работе pro bono, возможно, внёс значительный вклад во внезапное падение президента.

Линдману шестьдесят восемь; он плотный, массивный мужчина — но по всему видно, что в форме. Когда секретарь провожает Кэти в ультрасовременный кабинет адвоката с его контрастной выставкой древних терракотовых фигур лошадей времён династий Сун и Тан, Линдман вскакивает из кресла, как двадцатилетний. Он обходит стол, быстро подходит к ней, берёт протянутую руку в обе свои и выражает сочувствие с такой грацией и рыцарственностью, какие позднейшие поколения почти утратили.

В этом огромном гнезде есть две зоны для приёма клиентов. В первой — два дивана и два кресла. Вторая куда меньше: четыре кресла у стены окон, которые открывают панораму — от пола до потолка — на более низкие здания мегаполиса и дальше, к далёкому морю.

Столкнувшись с таким видом, человек с тяжёлой акрофобией мог бы лечь ничком на пол, охваченный парализующей паникой. Адвокат проводит Кэти к креслам ближе всего к стеклянной стене; они садятся друг напротив друга.

Лицо у Линдмана широкое, нестандартно красивое; морщины на нём говорят скорее об опыте, чем о возрасте. Голубые глаза необычайно ясные. Прямота его взгляда даёт понять: каждое её слово для него важно, — и Кэти кажется, что перед ней искреннее сочувствие, а не навязанная жалость.

Он тщательно ознакомился с её испытанием, но хочет услышать всё от неё — подробно. Она выговаривается с большим чувством, чем собиралась, но без слёз.