— Окно, — шепчет Сара. — Во двор, к лодочному сараю.

Три окна, все — с двумя подвижными рамами, дают выход на крышу веранды. Лодочный сарай на востоке, и они пробуют восточное окно, но нижняя рама либо перекосилась, либо закрашена так, что намертво приросла, — Саре не сдвинуть.

У первого окна на южной стене поворотный фиксатор разъеден коррозией, но всё же поддаётся по чуть-чуть, с шершавым скрежетом: корка ржавчины трескается.

Словно настигнутая предчувствием близкой смерти, Сара признаётся, пока крутит фиксатор и пытается поднять упрямую нижнюю раму. Она говорит, кем была раньше, почему виновата, и как правительство будет пытаться сдержать Молоха, когда — неохотно — примет, что угроза уже не ограничена островом Рингрок, — всё это меньше чем в пятидесяти словах, выпаленных в состоянии испуганного ожидания.

Сжимая дробовик, Либби ныряет под поднятую раму, переносит через подоконник сначала одну ногу, потом другую и выбирается на крышу веранды, опоясывающей дом с трёх сторон, — в хлещущую мокроту шторма. Она делает два шага и оборачивается, уверенная, что Сара уже карабкается из окна, — и именно в этот миг тварь вышибает дверь спальни, рывком пересекает комнату и взбирается женщине на спину. Сара рефлекторно выпускает четыре выстрела из AR-15, но её схватывают так быстро, что она не успевает повернуться к нападающему лицом и даже опустить винтовку. Пули долбят потолок, вырывая целые плевки разбитой штукатурки.

Сара роняет винтовку — или её вырывают из рук, — и её швыряет вперёд: лицо прижато к стеклу поднятой рамы, глаза распахнуты в ошеломлении, рот открыт в беззвучном крике. Тварь, оседлавшая её, — примерно пяти футов ростом, сотня фунтов бледных мускулистых колец, которые, кажется, извиваются в жирных узлах; и всё же у неё четыре клешнеподобные ноги, которыми она яростно вцепляется Саре в спину. Пальто и прочая одежда рвутся на ней, как папиросная бумага. Нападающий давит сверху, словно совершая толчки в половом акте, — существо столь странное, что никакими словами не передать всего ужаса. Как демон во сне, оно будто непрестанно меняется: в его генах закодирован миллион видов, и оно может призвать себя в любой облик, какой пожелает. Самое страшное в нём — уродливо деформированная голова; это человеческая голова, в которой кости стали мягкими, как воск, и всё же лицо, при всей его страшной искажённости, остаётся узнаваемым — лицом Франчески. Глаза у неё кислотно-жёлтые, а черты выкручены в выражение такой ярости, что она далеко превосходит любые чувства, которые Франческа могла испытывать, пока была лишь своей бесстрастной прежней собой. Это чудовище, порождённое — вместе с другими — слиянием Молоха и Франчески, теперь, кажется, не просто ездит верхом на Саре, но и соединяется с ней, будто перекраивая её плоть так же легко, как и свою собственную; и Сара кричит в стекло. На миг крик человеческий — но затем становится двумя голосами, свитыми в нечестивый визг, одновременно криком ужаса и восторга, отчаяния и торжества.

Ужас разворачивает Либби от окна и гонит её через крышу веранды, вокруг угла дома — с южной стороны на восточную, туда, где вдали стоит лодочный сарай. Вода, стекая по скату в жёлоб, тащит её, ноги скользят по мокрому сланцу; она почти падает, почти срывается в пустоту. Она удерживает равновесие. Держа дробовик обеими руками над головой, она останавливается и напрягает ноги. Прыгает и приземляется — ступни расставлены так точно, как при сходе с брусьев на гимнастических соревнованиях.

Позади неё в ночи пронзительно визжит нечеловеческая двухголосая стридуляция. Долгая молния женит небо с землёй; тучи кипят белым огнём, и бледный свет вздувается над мокрой травой. Душа у неё дрожит, а тело судорогой несёт её к лодочному сараю.

В месяц, последовавший за стрельбой в кафе-мороженом, становится ясно: некая неизвестная сила препятствует полицейскому расследованию. Говорят, что внешние камеры наблюдения в торговой галерее дали сбой и ничего не записали из событий того дня. Опытного детектива, назначенного по делу, заменяют зелёным молодым парнем, у которого всего год стажа в отделе по расследованию разбоев и убийств. Сотрудник пиццерии, который утром в день нападения готовил заведение к открытию в одиннадцать — потенциальный свидетель, сперва охотно сотрудничавший, — внезапно возвращается в Мексику, не оставив адреса.

Ави — бывший морской пехотинец и двенадцать лет — морской котик; он награждён Крестом ВМС. Уйдя со службы, он стал успешным предпринимателем в сфере частной охраны. У него достаточно знаний, ресурсов и связей, чтобы расследовать само расследование. Его горе глубоко, черно и не отпускает. Когда горе не созревает до печали, он остаётся столь же измученным, как в тот час, когда узнал, что его тестя с тёщей и его дочерей расстреляли. Уверенный, что власти работают не на то, чтобы раскрыть правду, а на то, чтобы скрыть её, он приводит в действие каждую услугу, которую ему должны, нажимает на каждую кнопку, выкручивает каждую руку, которую можно выкрутить, — пока не узнаёт: есть трое подозреваемых, имена которых так и не назвали. Неофициально старший детектив, которого сняли с дела, сообщает ему эти три имени, давая понять, что обвинений никому из них предъявлено не будет, а если когда-нибудь и предъявят кому-то, то это будет козёл отпущения. Потому что тот, кого зовут Паркер, — сын сенатора США с президентскими амбициями. Паркер сейчас в роскошной частной клинике — реабилитационном центре в живописном Биг-Суре — под опекой родителей; его попытаются вытащить. Если не получится, его, скорее всего, признают пострадавшим от передозировки с повреждением мозга и переведут в столь же роскошное учреждение длительного пребывания, где его будут медикаментозно поддерживать в состоянии вечной, послушной безмятежности. Лупо и Хамал, имея ресурсы, чтобы начать новые и благополучные жизни, выведены из Соединённых Штатов под конвоем и никогда не вернутся. Сделка была выработана в задних комнатах как цепочка джентльменских соглашений, по рукопожатию, без бумажной волокиты, — и всех причастных такой исход устраивает.

Ави всегда верил в обещание своей страны; и сейчас он в него верит. Он всегда знал: есть хорошие мужчины и женщины, которые хотят служить и управлять, а есть худшие — те, кто ищет власти править. Он не питает иллюзий: там, где у руля вторые, закон применяется не ко всем одинаково, а справедливость остаётся мечтой, а не реальностью. Провоевав за идеалы своей страны множество командировок в самых опасных точках мира, он уверен: бороться за эти идеалы здесь, в солнечной Калифорнии, — не меньшая его обязанность и куда более верный путь к праведной победе. Опыт зла и его уловок даёт ему преимущество, и его сильные руки, изрубцованные войной, — орудия правосудия.

По натуре Ави не злой человек. Но невыносимое горе может стать рассадником ярости — особенно для мужчины, который чувствует ответственность не только за тех, кого должен защищать, но и вообще за торжество зла. Возможно, эта несвойственная ему ярость делает его менее осторожным, чем обычно; а возможно, сейчас такое время, когда всякий, кто ищет в нынешней тьме честного человека, наверняка износит столько фонарей, сколько сможет себе позволить. Хотя Ави понимает, что журналисты ничуть не меньше людей в любой другой профессии готовы продать душу — за идеологию или за маммону, — он доверяется одному из них, который, судя по всему и по отзывам, человек прямой и честный. Он назначает встречу репортёру в парке на рассвете, где они могли бы быть всего лишь двумя мужчинами, бегущими по одной дорожке. В конце пробежки он передаёт репортёру флешку со всеми собранными доказательствами. Десять часов спустя Ави становится жертвой наезда: его сбивает человек на внедорожнике Porsche, летящем со скоростью больше восьмидесяти миль в час.

Машина угнана. Водитель бросает её в двух кварталах от места удара и уходит пешком.