Она остаётся на ногах. Так она быстрее среагирует на любую угрозу. Хотя она ходит взад-вперёд, спиной к лугу и лесу за ним не поворачивается. По сравнению с сушей озеро кажется меньшим источником опасности.

Это рассуждение напоминает ей басню Эзопа под названием «Одноглазая лань». Лань с одним глазом паслась у моря, где ей казалось безопаснее. Единственным глазом она смотрела на сушу, высматривая охотников и львов, а слепой стороной была обращена к морю, откуда, как ей казалось, ничто не могло к ней подойти. Моряки, проплывавшие мимо на лодке, увидели её, наложили стрелы — и застрелили. Наши беды часто приходят оттуда, откуда мы меньше всего ждём.

Сбившись в стаю, на юг беззвучно пролетают канадские гуси — и исчезают так, словно они приснились, а не были на самом деле.

Веджвудово-синее небо чисто и неподвижно, но там, наверху, за оболочкой атмосферы, глаз на орбите мог бы и сейчас держать свой немигающий взгляд на Лестнице Иакова и на Кэти.

Она меряет шагами уже почти полчаса, когда слышит характерный звук подвесного мотора. Она убирает пистолет в кобуру.

Прижав окуляры к глазам, Кэти водит биноклем по усыпанной солнцем воде, выискивая низкий силуэт лодки.

Она ожидает, что та пойдёт вдоль восточного борта острова, держась прямой линии на Рингрок — к югу. Однако спустя минуту или около того, в течение которой подвесной мотор неуклонно звучит всё громче, тон его рычания едва заметно меняется — как это бывает, если гоночная лодка уже не идёт строго на юг, прямо на неё.

Пока знакомый звук медленно угасает, Кэти видит: лодка держит курс точно на восток — так, что она пройдёт к северу от Оук-Хейвена и в конце концов выйдет к материку. От Лестницы Иакова она уже так далеко, что различима лишь как тёмная черта, скользящая в ярком, беспрестанном танце солнечных фей, скачущих по рябящим волнишкам.

Кэти крутит колёсико фокусировки, проясняя картинку. Она подтягивает изображение, пока не остаётся сомнений: это тот самый тип лодки, какую Зенон и Райс вытащили на берег у северного края её острова.

Три тёмные фигуры кажутся тремя мужчинами. Значит, агенты ISA всё-таки пришли сюда за человеком — а не за зверем. Один занимает место на корме, рядом с подвесным мотором — либо Зенон, либо Райс — и держит румпель. Двое сидят бок о бок на передней банке.

Она не может понять, один из двоих на банке ранен и находится в плену — или, возможно, мёртв.

Собственно, они так далеко, что она не в силах различить ни Зенона, ни Райса. Это всего лишь три крошечные фигурки, завуалированные бесконечными солнечными бликами, вспыхивающими на рябящей глади озера.

И всё же она почти не сомневается: удаляющаяся лодка везёт агентов и их добычу. Если пленника увозят на материк, а не в Рингрок, то, вероятно, потому, что ему срочно нужна медицинская помощь, — или потому, что они собираются доставить его в суд и предъявить обвинение в каком бы то ни было преступлении, которое, по их словам, он совершил.

Лодка проходит мимо Оук-Хейвена и продолжает держать курс точно на восток. Она исчезает в дрожащем блеске. Кэти опускает бинокль и прислушивается к мотору — как звук то затихает, то возвращается, — пока не затихает и больше не возвращается.

Лис остаётся на пирсе.

Кэти идёт к дому, неся бинокль, пустую бутылку из-под Diet Pepsi и обёртки от протеиновых батончиков. Выбрасывает мусор и убирает бинокль на место.

Она могла бы провести остаток дня за чтением. Может быть, Диккенса. Может быть, Бальзака. Может быть, Остина.

Могла бы наконец взяться за отражающие поверхности на незаконченной картине. Витрины. Асфальт в лужах после дождя.

Снова выйдя наружу, она смотрит на Рингрок. Потом поворачивает на север и вглядывается в лес — за ним лежит бухточка под гротом.

На её острове тихо. Мир и порядок вернулись. Или иллюзия мира и порядка.

Кэти — не одноглазая лань. Истинное положение дел нельзя просто принять на веру. Его нужно подтверждать — действием и выяснением.

Она берёт свой Tac Light, запирает дверь и отправляется проверить, что лодка, вытащенная на берег, исчезла — и агенты ISA вместе с ней.

Странность, взращённая недавними событиями, и дальше делает эти леса загадочными — хотя раньше они были ей знакомы, как комнаты её маленького дома. Некоторые тени будто движутся сами по себе, не завися ни от чего, что их отбрасывает; местами дневной свет, преломляясь в ветвях, изгибается так, что это противоречит спектральной физике реального мира и делает мгновение похожим на сон. По крайней мере, так кажется.

Единственное, что успокаивает Кэти, — птичий хор: он везде, как и должен быть. Сладкие, высокие, чистые ноты жёлтых певунов. Немузыкальное жужжание и зид-зид-зид северных парул. Краснохвостки, водяные певуны, алые танагры, розовогрудые дубоносы, темноглазые юнко — она знает их названия, изучает их всех и узнаёт их разные голоса.

Возможно, потому что в лодке было трое мужчин и потому что лодки в классических картинах часто появляются как символы судьбы, ей невольно приходят в голову ещё три имени. Лупо. Хамал. Паркер. Те трое мужчин, три орудия демонической судьбы, которые украли у неё прежнюю жизнь — и которую ей уже никогда не вернуть.

Пока она идёт по следу среди деревьев, эти лица снова и снова проходят у неё перед глазами. После того кошмара она одержимо разглядывала фотографии Лупо, Хамала и Паркера. Каждая мельчайшая черта их лиц навеки выжжена в её памяти — словно она написала их портреты в своей фирменной манере.

Какое-то время она фантазировала: следить за ними по одному, ждать удобного мгновения и пристрелить насмерть. Это был единственный период в её жизни, когда ею полностью владела ярость. В те тёмные недели она окончательно поняла: там, где справедливости не существует, гнев не способен её сотворить. Трагедию, за которую она хотела отомстить, увенчала другая трагедия — и после неё ей уже нужна была не месть, а только убежище.

Тропа теперь спускается, выходит к берегу и огибает северо-восточный угол Лестницы Иакова — к бухточке, где лодка стояла на песке, когда она приходила сюда в прошлый раз.

Её нет. Песок глубоко изрезан там, где они волокли судёнышко обратно в воду.

Эта находка немного успокаивает её, но облегчение не полное. Стреляли. Скорее всего, пролилась кровь. Много ли она сможет выяснить по тем уликам, что остались после столкновения, — неизвестно. Но это её остров, и какие бы факты она ни сумела выудить, осмотрев грот — где, возможно, началось насилие, — они могут оказаться необходимыми, чтобы вернуть ей душевный покой.

Она поднимается по двадцати четырём ступеням к кирпичной дорожке, которая пересекает участок редкой, жухлой травы и ведёт вниз — к искусно оформленному входу в грот. Пройдя по тропе всего две ступени, она останавливается.

Сегодня — как никогда — это место напоминает Кэти мавзолей. Причудливые узоры кирпичной кладки на стене выглядят как завитки рун или иероглифов, которые любому, кто хочет войти, стоило бы сперва расшифровать. Тьма в открытом преддверии и дальше кажется такой плотной, будто у неё есть вещество, — будто даже Tac Light её не пробьёт. Арочный вход похож на проход в средневековый замок, где в любой миг может с грохотом рухнуть подъёмная решётка, отрезая путь — внутрь или наружу.

Она знает: никакой решётки там нет, Tac Light рассечёт темноту, а кладка доброго Джо Смита — всего лишь проявление его творческой жилки. Зловещее впечатление, которое производит грот, — просто следствие встречи с Зеноном и Райсом.

А может, это предвестие, дурное предчувствие. Она не из тех, кто верит в предзнаменования, приметы, сверхъестественные знаки. Но в интуицию она верит. Возможно, именно интуицию она и чувствует сейчас — сильнее, чем когда-либо.

Она не робкого десятка. И уж точно не трусиха. Она уже потеряла всё, потеряла больше, чем жизнь. Если за ней придёт Смерть, это будет похоже на вторую смерть — а значит, и бояться меньше. Но легко она не умрёт, не тогда, когда ей ещё нужно сдержать Обещание.