— Это реально, — повторяет она. — На прямых участках, где увижу, что безопасно, буду прибавлять, в остальном — держать всего на пять миль выше лимита, попробую срезать с этих десяти часов час или полтора. А ты пока ещё раз посмотри карты — вдруг найдётся где-нибудь короткий путь.

— Уже смотрю.

Кэти подозревает, что эти пятьсот сорок две мили будут не дорогой в какой бы то ни было рай, а Аллеей проклятий. Она настороже и ждёт самых разных демонических явлений.

Они проходят девяносто миль в отличном темпе, но у Кэти нет ни малейшего ощущения, что удача на их стороне. Утренний свет кажется слишком жидким — таким он бывает, когда солнце словно тускнеет к какому-то апокалипсису, — а в безветренном дне деревья стоят так, будто их смастерила не Природа. Здания, мимо которых они проезжают, кажутся театральными декорациями, за которыми нет никакой архитектуры и никакой жизни по ту сторону фальшивых окон и дверей. Конечно, это лишь впечатление, навеянное невероятными событиями последних дней, но в переносном смысле оно кажется жутко, тревожно верным.

В конце концов, это уже не тот мир, в котором она выросла; он изменился радикально. В нём есть какая-то тревожная инаковость. Теперь о добродетели постоянно и громко сигналят, но редко ей следуют. Свободу называют угнетением, бессмысленное насилие — справедливостью, а наука прогибается под требования культуры. Мир изменился так быстро, его так безрассудно лепили сильные мира сего, равнодушные к урокам истории, что сам разгон этих перемен обещает: через двадцать лет новый мир, который придёт на смену нынешнему, будет ещё жестче. Она надеется, что ошибается, но опыт подсказывает: её дурные предчувствия небеспочвенны.

Они проехали уже сто миль, когда на встречной полосе появляется патрульная машина: маячок мигает, сирена молчит.

Кэти сбрасывает скорость ровно до разрешённой. Руки крепче сжимают руль, всё тело напрягается, но что бы ни случилось, она не каскадёр и не собирается разыгрывать голливудский номер. Когда у неё была семья и они жили в Калифорнии, вертолёты теленовостей часто снимали погони, длившиеся по два-три часа: с дюжиной полицейских машин, терпеливо преследующих по фривеям и городским улицам очередного идиота, который пытался от них уйти, пока не врежется в чужую машину, не перевернётся или не останется без бензина. Времена Бонни и Клайда ушли сто лет назад, и от парней в синем не уйдёшь, когда у них глаза в небе.

Коротко рявкнув сиреной, чтобы расчистить себе дорогу, патрульная машина проносится мимо и не уходит через разделительную полосу в погоню за ними.

— Всё хорошо, — тихо говорит Либби.

— Да, — отзывается Кэти.

Они боятся, что более смелое выражение облегчения накличет на них проделки Судеб. Следующие сто миль разговор почти не клеится, пока они не погружаются в суеверное молчание — такие напряжённые, будто за ними и правда гонятся.

Несколько раз сменив шоссе, они проходят уже двести пятьдесят миль, когда за поворотом видят затор из полудюжины машин, а дорога усыпана осколками безопасного стекла. Два автомобиля, повреждённые в столкновении, стоят на обочине; впереди — машина шерифа округа, позади — ещё одна. Похоже, серьёзно никто не пострадал. Один помощник разговаривает с перепуганными водителями, другой жестами направляет поток в объезд.

Либби улыбается и машет ему рукой, и он улыбается в ответ. Они проезжают без помех, и ни одна из них не решается это комментировать.

Ещё через тридцать миль, уже в глубинке, среди ферм, когда они минуют свежевспаханное поле, где большая зелёная машина сеет и тут же закрывает семена сырой землёй, они вдруг замечают дрон: он делает резкий лифт, словно падая из ниоткуда, и полмили идёт с ними параллельно. На нём, конечно, камера, возможно, не одна, и Кэти вспоминает куда более крупные дроны, сканировавшие Лестницу Иакова во вторник ночью. Она не понимает, что это значит, но её пробирает. Неосознанно она прибавляет скорость, и дрон, заложив поворот под прямым углом, уносится над полем.

Либби с шумом выдыхает сдерживаемый воздух.

— Это просто посевы мониторят.

В половине первого дня стрелка топлива падает ниже одной восьмой бака, и впереди появляется ответ на их нужды.

Комбинированная заправка с магазином — не гладкий пластиковый блок национальной сети, а местная лавка в деревянном доме, выкрашенном в бледно-жёлтый с тёмно-синей отделкой. На островке — четыре старомодные колонки и шланг для подкачки шин. Кэти отправляет Либби внутрь с наличными — заплатить за бензин.

— Скажи, чтобы открыли вторую колонку, и возьми ключ от туалета. Сходишь — принесёшь мне. Чем меньше времени я проведу внутри, тем меньше шанс, что меня узнают.

Справившись с заданием, Либби выходит из магазина по пути в туалет и показывает Кэти два поднятых больших пальца.

Когда Кэти заканчивает заправляться, Либби возвращается с ключом.

— Там всё нормально. Не воняет, тараканов нет — ни живых, ни дохлых, и жидкое мыло пахнет апельсинами. Продавец — приятный старик. По-моему, хозяин.

— Нам нужны холодные газировки, шоколадки и вообще всё, что поможет дотянуть до Каспертона. И что-нибудь вкусное для Майкла Дж., — говорит Кэти.

— Пойду посмотрю, что там есть.

Колонки более-менее заслоняют Range Rover от шоссе, и Кэти оставляет машину там, пока сама идёт в туалет. Моя руки, она изучает себя в зеркале. Без макияжа и в бейсболке она мало похожа на фото с телевизора — хотя слишком уж похожа на ту женщину с видео у гипермаркета.

Она вспоминает слова Ави: труднее всего поймать тех беглецов, которые никогда не выглядят настороженными, держатся бодро и приветливо, будто им нечего скрывать. Что ж — приглушить свет в зале, включить сценический, занавес открыть.

Колокольчики звенят, когда она открывает дверь. Магазин почти целиком заточен под напитки и снеки. Мужчина на табурете за прилавком выглядит так, будто поёт в квартете барбершопа — если такие вообще ещё существуют. Белые волосы, бакенбарды «бараньи отбивные», моржовые усы, рубашка в конфетную полоску — в нём есть что-то от человека, который не считает слово веселье старомодным.

Заметив Кэти, Либби окликает:

— Эй, мам, а вот это собаке подойдёт?

У неё в руках упаковки вяленой говядины и курицы.

— Самое то, — говорит Кэти.

Она берёт у неё упаковки и показывает на холодильник с газировкой.

— Возьми одну Pepsi, шестнадцать унций, и себе что хочешь.

Кроме них, в магазине никого нет. Идеально.

Слева от кассы — стойка с орехами в пакетах: кешью, арахис, миндаль. Кладя на прилавок два пакета арахиса, два кешью и вяленое мясо, Кэти широко улыбается кассиру.

— Как вы сегодня?

— Лучше некуда, мэм. А если мне когда и было лучше, так я уже забыл, значит, и жалеть себя незачем. Один из плюсов деменции.

— У вас тут отличное местечко.

— Ну, местечко как местечко, — говорит он. — Пиво, вино, жирные снеки — сколько угодно, чтобы артерии себе забить. А вот грязные журналы и сигареты я не продаю. Никогда.

— Люблю мужчин с принципами, — говорит Кэти, вытаскивая из кармана куртки тонкую пачку десяток и двадцаток.

Он начинает пробивать покупки.

— Не знаю насчёт принципов. Слыхал, может, про такие. А вот что у меня точно есть — это здоровый страх перед Адом.

Либби ставит на прилавок две холодные бутылки Pepsi и несколько шоколадных батончиков.

Кассир говорит:

— Мой папаша закурился насмерть, ещё в те времена, когда реклама расписывала, сколько пользы табак приносит здоровью.

Потом — Либби:

— Ты только не начинай эту гадость, юная леди.

— Мне кажется, люди курят от скуки. А мне скучно не бывает. Я всё время читаю, гимнастикой занимаюсь, топорики метаю.

Прежде чем кассир успевает отреагировать на топорики, звенят колокольчики у двери. Новый покупатель. Нет, двое. Один белый, примерно пять футов десять, с густыми светлыми волосами; второй чёрный, около шести футов двух, с бритой головой. Но в единственном смысле, который сейчас важен, они одинаковы — такие же, как Зенон и Райс. Они стоят сразу за дверью и смотрят на Кэти с Либби, безо всякого выражения, как древние сущности, созданные ещё до человека для жатвы душ; как будто они уже всё видели, всё делали и теперь просто исполняют порученную работу — без страсти, но с отточенным чувством нюансов узаконенного убийства. Инаковость этого дня, и мира, который с ним наступил, тоже воплощена в этих людях.