Если ей суждено умереть в этом озере, она будет не первой и не последней, кого оно поглотит в своей глубине. Она много читала о смерти — в романах, столь же непохожих друг на друга, как «Маленькие женщины» непохожи на «Убийство в „Восточном экспрессе“». Она часто думала о собственной смерти, о мире без неё, о том, как это повлияет — если вообще повлияет — на тех, кто её знал. Бывало, когда Сара уезжала в отпуск, её сменщица Мардж мрачно сидела где-то в стороне одна, а Либби оставалась на веранде с родителями, — ей казалось, будто она уже умерла, сама того не заметив, и теперь занимает своё кресло на крыльце, как призрак, невидимый и неузнанный. Франческе и Роли всегда было что сказать друг другу — вопросы для обсуждения, теории для споров, карьерные планы для выстраивания, соперники в их области, из-за которых можно было кипятиться, — но разговаривать с детьми они не умели. Более того, они, похоже, считали, что вовсе не обязаны снисходить до простых и скучных интересов юных, если конкретный ребёнок умеет быть хорошим слушателем и его можно социализировать, просто заставляя тихо внимать мудрым разговорам старших. Теперь, когда родителей нет и своей смертью они заслужили у неё жалость, но не горе, а смертельная опасность заставила её в полной мере осознать, кем она стала, Либби понимает: именно их равнодушие и побудило её стать не такой, как они, обрести то, чего они не дали бы ей никогда. Вместо того чтобы навеки поблёкнуть на веранде, она стала ярче, решила погрузиться в чудеса мира и радоваться всему, что он может предложить. Если ей суждено умереть в этом озере, она будет не первой и не последней, кого оно поглотит в своей глубине, но она не умрёт здесь — ни сегодня ночью, ни завтра, ни здесь, ни где-либо ещё, по крайней мере ещё очень, очень долго. Хотя рука болит, она крепко держит румпель, и вибрация двигателя гудит у неё в костях. Всякий раз, когда лодка не режет волну, а с грохотом налетает на неё, она воспринимает удар не как угрозу судну, а как острое ощущение, за которое охотно заплатила бы, будь это аттракцион в парке. Озарённая этим новым пониманием себя, Либби кричит в ветер, дождь и темноту. Это не крик страха, а вопль восторга, дерзкий вызов буре и любому левиафану, что может жить в озере, отказ покориться любой из гибельных участей, которые хозяева Рингрока, возможно, собираются ей навязать.

Сквозь дождевую пелену проступают бледные огни выше над водой — окна дома на Лестнице Иакова. Наконец у бури появляется что освещать. Из ночи заново собирается эллинг. После того как молния высвечивает его стены и небо снова гаснет, строение уже открыто глазу и остаётся видимым — призрачной архитектурой.

Сперва Либби собирается выбросить лодку прямо на берег, хотя это, скорее всего, повредит скег, винт, антикавитационную плиту и приводной вал. Но благоразумие подсказывает ей другой вариант: пирс. Он устроен необычно: одной стороной вмурован в каменную кладку эллинга, а внешний пролёт держится на ряду бетонных свай, так что под ним остаётся более широкое пространство, чем было бы при двух рядах свай.

Она направляет лодку под укрытие пирса, сбрасывает газ и глушит двигатель, позволяя инерции протащить её между сваями и каменной стеной. Судёнышко проходит под пирсом две трети длины, прежде чем, потеряв ход, останавливается и мягко ударяется о сваи. Здесь, под укрытием, волна почти не чувствуется; лодка не пострадает. Вряд ли она ещё понадобится, но мало ли. Либби берёт кормовой швартовый конец и прихватывает лодку к одному бетонному столбу, затем, пригнувшись, пробирается к носу и вторым концом крепит его к другой свае.

Она усаживается на пассажирскую банку, достаёт из-под неё ружьё и сидит с оружием поперёк бёдер, глубоко вдыхая воздух, пахнущий мокрым камнем, мокрым деревом, застоявшимся лодочным выхлопом и мёртвой рыбой. Прошлой ночью рыбу выбросило на берег в Оук-Хейвене — её убили глубинные бомбы, сброшенные вчера днём у Рингрока. Видимо, подобная водная падаль приплыла и сюда, и чайки не нашли ту часть шведского стола, что осела под пирсом, а не на пляже.

Запрокинув голову, моргая в тёмное брюхо пирса и вдыхая воздух, который тянет между сваями и который чуть менее отвратителен, чем у самой воды, она собирается с мыслями. Ей нужно убедить женщину, живущую здесь, что теперь на Рингроке правит тварь не из этого мира, что она распространила свою власть и на Оук-Хейвен и что им надо как можно скорее использовать её каютный катер, чтобы безопасно добраться до материка. Учитывая, насколько подробно ей придётся всё рассказать, что она рисковала жизнью, приплыв сюда в такую погоду, и что её собеседница наверняка видела, как сбрасывали глубинные бомбы, Либби надеется, что ей поверят. Нужно потратить минуту, чтобы понять, как сделать так, чтобы правда звучала как правда, а не как полная чушь. В конце концов, её история фантастична. Ей было бы гораздо проще, если бы удалось взять ноутбук Франчески. Но продавать свою историю ей нечем, кроме прямого взгляда, трезвой собранности и тех повествовательных навыков, которые она впитала, прочитав несколько сотен романов.

Больше не мешкая, она переваливается через правый борт, держа ружьё высоко в правой руке. Хотя она рядом с нижними ступенями пирса, а значит, уже близко к берегу, она не знает, какая тут глубина — может, фута два, а может, шесть. Оказывается, по колено. Теперь ружьё у неё в обеих руках, и она идёт вперёд, шумно расплёскивая воду. Что-то мягкое задевает её, и она решает, что это гниющая рыба. Она делает шаг влево между двумя последними сваями, выходит из-под пирса, на галечный берег, в чисто пахнущий ветер.

Лестница Иакова поднимается над водой гораздо выше, чем Оук-Хейвен, чей берег уходит в озеро пологим склоном. Дом стоит на уступе, к нему ведёт лестница. Либби ступает на вторую ступеньку, когда понимает, что на самом верху кто-то стоит — человеческая фигура, почти такая же тёмная, как ночь. Молнии каскадом стекают по горам чёрных облаков, но там, на северо-западе, далеко за фигурой на лестнице; поэтому они не открывают никаких деталей, показывают лишь силуэт, который может принадлежать как мужчине, так и женщине.

С AR-15 в руках Кэти обходит дом — комнату за комнатой, окно за окном, снова и снова. Жилище всегда было небольшим. Но сейчас, пока она делает свой круг, ей кажется, что дом сжимается, словно это карманная вселенная, за стенами которой нет ничего, кроме пустоты, будто её собственная вселенная вошла в состояние коллапса, вот-вот сомкнётся вокруг неё и превратится в одну комнату, а та будет становиться всё меньше и меньше, пока в конце концов не перестанет быть местом для живых и не станет домом для мёртвых — ровно таких размеров, как гроб, в котором она уже не сможет дышать.

Эта клаустрофобия ей знакома: она накатывала время от времени после смерти Ави, после того как были похоронены родители, когда муж и дочери существовали только в воспоминаниях и в прахе, запертом в урнах. Оставаясь одна в их доме в Калифорнии, она порой чувствовала, будто из комнат выкачивают воздух; ей отчаянно нужно было выбраться наружу, на патио, во двор, чтобы наполнить лёгкие. Ей снились кошмары, в которых дом не уменьшался, но окна становились размером с почтовые марки, а двери — не больше открыток, так что выбраться она не могла.

Теперь, когда она ходит по дому на Лестнице Иакова, причина её тревоги та же. Не горе, не одиночество и не страх заставляют её чувствовать, будто её заключают в оболочку, сдавливают и душат в том самом месте, которое должно быть спасительным убежищем. На самом деле ощущение тяжести, сжатия, почти до гибели, не имеет отношения к дому. И связано оно не столько со странностью последних событий и той угрозой, что в них заключена. Как всегда, когда на неё накатывает эта фобическая реакция, причина по большей части одна и та же — её неспособность понять, почему. Что происходит, для неё менее важно, чем почему, потому что что именно произошло, рано или поздно становится известно, а вот почему это произошло, подлинная причина, часто так и не открывается. И пока почему остаётся тайной, что будет повторяться снова и снова; облегчения не будет никогда.