— Кэти, я достаточно хорошо вас понимаю, чтобы знать: вы стремитесь к признанию.

— Нисколько. Больше нет.

— К признанию честному и заслуженному, — настаивает доктор. — Вы хотите писать такое, что останется. Откровенно говоря, я не знаю никого, кто коллекционировал бы Уайета. И вы ещё так молоды, только входите в самые творческие десятилетия жизни — вы не можете просто взять и отказаться, уйти прочь от своей карьеры.

— Я буду писать и дальше. Просто мне неинтересны продажи, выставки галерей, интервью, вся эта художественная тусовка. Несколько лет — а может, и всегда — я хочу писать только для себя.

Уинн-Сперри смотрит в окно — на городскую панораму, на жизнь, в которую она сама так яростно врастает, что любой портрет, использовавший её как модель, мог бы, с символическим замыслом, изобразить её марширующей по проспекту, где небоскрёбы заметно изгибаются от неё прочь, покорённые её решимостью.

— Вы прошли через ад, — говорит доктор. — Многие сломались бы навсегда от того, что случилось, но вы не из большинства. Да, сейчас вы озлоблены, вы потерялись…

— Я озлоблена, но я не потерялась. Мне больно. Горе. Пустота. Тупая, злая, чёртова иррациональность всего этого. Страх.

— Всё это вы должны чувствовать, вам нужно это чувствовать. Но как бы трудно ни было поверить, даже горе не всегда будет таким острым, как сейчас. Горе становится печалью, а печаль становится…

— Выносимой, — говорит Кэти. — Я подозреваю, что печаль вдохновляет искусство лучше любого города.

После паузы Уинн-Сперри говорит:

— А как же Обещание, которое для вас так важно? Как вы можете хранить его в одиночестве, в замке, окружённом рвом?

— Это озеро, а не ров. Широкая вода, далеко за устьем реки. Тихая. Я буду жить — писать для себя и для них.

Уинн-Сперри смотрит на Кэти с жалостью.

— Для них… кто никогда не увидит того, что вы напишете.

— Увидят, — говорит Кэти. — И потом, это не мрачный замок, а всего лишь бунгало. По-моему, Джо Смит построил это место как свою защиту от Дахау, как убежище от самой возможности его.

Уинн-Сперри откладывает ручку и блокнот — не написав ничего.

— Дахау, Освенцим — прошлое осталось в прошлом. Вы молодая женщина, у вас есть будущее, если вы его хотите.

Кэти подаётся вперёд на стуле.

— Вы правда верите, что прошлое осталось в прошлом? Мне кажется, прошлое может оказаться нашим будущим — что мы скатываемся назад, в эпоху лагерей смерти. А те, кто закладывает основание для новых Дахау, новых Освенцимов, делают это под именем сострадания, прогресса, справедливости, процветания. Из тяжёлых уроков, которые человечество должно было усвоить, мы не усвоили ничего. Мы всё так же становимся добычей демагогов, невежества самоуверенных, ярости утопистов — как такие люди могут привести мир куда-нибудь, кроме его конца?

Доктор тянется к Кэти.

— Я за вас тревожусь.

Кэти сжимает протянутую руку.

— А я — за вас.

Туман поднимается к жару солнца не одним сплошным занавесом, а длинными, ватными, декоративными гирляндами искусственного снега, будто их сняли с сосен, словно те — рождественские ёлки, которые после праздников раздевают.

Пока дымка поднимается и чахнет, лес проясняется, пусть и становится лишь чуть светлее. Тени заостряются, будто их правили о шарфы тумана. Свет, просеянный сквозь переплетённые сучья стойких вечнозелёных, сквозь вот-вот распускающиеся ветви платанов и клёнов, размыто пробирается к лесной подстилке, раскрашивая всё не столько откровением, сколько тайной.

Главная тропа, по которой идёт Кэти, не прямая: она вьётся с юга на север, добавляя чуть меньше четверти мили к пути, который иначе занял бы полмили. Барвинок малый, жимолость, ленточная трава, снежная ожика, лапчатка, рано оправляющаяся после зимы, — остров предлагает богатейшее разнообразие растений, куда больше, чем она способна назвать, и подлесок густой.

То тут, то там в лес вторгаются скальные выходы, местами задрапированные миртом или японской лианой с пурпурными листьями. Дальше к северу, в более мелких водах архипелага, многие острова — осадочные, сложившиеся из ила, веками накапливавшегося; но её убежище рождено из хребта коренной породы, которая кое-где показывает наружу несколько своих позвонков.

По пути к северному концу Лестницы Иакова, обогнув выступ гладкого серого камня, она сталкивается с тремя взрослыми рыжими лисами, которые, похоже, бегут от какой-то угрозы. Завидев её, двое срываются с тропы и исчезают в подлеске.

Третья лиса, благодаря острым загнутым когтям, почти отвесно взлетает по высокому платану с прытью, едва ли уступающей беличьей, а её густой пушистый хвост тянется следом, как шерстяной шарф.

Раньше Кэти никогда не видела сразу больше одной лисы. Вместе они живут лишь во время спаривания и в первые месяцы жизни лисят. В остальное время каждая держится своей норы и охотится в одиночку. Она не знает, то ли остров кормит всего четырёх-пяти лис, то ли вдвое больше.

По тому, что хвост у лисы на дереве рыжее и с куда меньшим количеством чёрных крапинок, чем у остальных, Кэти узнаёт в ней самую смелую из местной популяции. Этот парень — и только он — охотится возле дома на полёвок и птиц. В нём живёт острое любопытство. Он никогда не исчезает при первом же её появлении, а остаётся и пристально наблюдает. Несколько раз он даже подходил к ней, приближаясь на десять футов. Она назвала его Майклом Дж. Фоксом — потому что в нём есть обаяние, похожее на обаяние актёра, которого она обожала в детстве, и ещё потому, что этот Майкл, похоже, обладает немалой долей храбрости — как и его человеческий тёзка.

Теперь Майкл Дж. наблюдает за ней с высоты платана. Он оглядывается назад по тропе, в ту сторону, откуда он и остальные лисы прибежали. Переведя внимание обратно на Кэти, он издаёт звук, в котором есть и тревога, и низкое шипение с рычанием от отвращения — а может, и предупреждение.

Прожив так долго почти без контакта с людьми, животные на Лестнице Иакова наверняка остро реагируют на внезапное появление двуногих гостей.

Уверенная, что судёнышко, мотор которого она слышала раньше, причалило у северного края её владений, а не прошло мимо, Кэти спешит навстречу тому столкновению, какое её ждёт.

В северо-восточном углу острова, в небольшой бухточке, лодку вытащили из воды на песок. Гоночная лодка с подвесным мотором. Мотор поднят и закреплён. Похоже, это одна из тех лодок, целая флотилия которых вчера вечером прочёсывала воду возле Рингрока.

На сыром песке следы двух мужчин дугой тянутся от вытащенной на берег лодки к лестнице, что ведёт к гроту. На этот раз сомнений нет: нарушители вторглись на её территорию.

За десятилетия, что Джо Смит жил здесь, он затеял строительный проект с куда большим замахом, чем бунгало, в котором теперь живёт Кэти. Почти сорок лет он трудился — и сам не знал, что именно создаёт. Даже когда ему казалось, что работа завершена, он не понимал, есть ли в ней ценность помимо того, что она наполняла его жизнь целью и не давала слишком долго всматриваться в самые тёмные воспоминания.

Смит подробно описывал процесс строительства в дневниках, которые Таннер Уолш сохранил и которые оказались куда интереснее аудиозаписей самого писателя-неудачника.

Размышления ветерана открывают Кэти родственную душу. В стремительном переходе от фермерского мальчишки к воину осознание человеческой способности к злу испарило его невинность — ту, которую он отчаянно хотел вернуть, хоть и понимал: потеряв её однажды, уже не вернёшь никогда. Когда мир оказался хаотичным, а его смысл — скрытым и недостижимым, он попытался построить свой собственный смысл — камень за камнем, кирпич за кирпичом.

Этот конец острова — бастион пластового известняка. Своими навыками резчика по камню и каменщика Смит превратил участок крутого обрыва шириной в шесть футов в двадцать четыре ступени, поднимающиеся на мыс.