Всегда двигайся.

Наконец Либби говорит:

— Куда бы мы ни пошли, если мы вообще проживём достаточно долго, чтобы куда-то пойти, я хочу быть с тобой. Это… это возможно?

— Милая, ты меня почти не знаешь.

— Я знаю достаточно. Ты… настоящая. Ты умеешь решать проблемы.

— Но у твоей семьи на это наверняка будет свой взгляд.

— Была только Роли и Франческа. Какая это семья. По-моему, они завели меня потому, что с ребёнком их резюме выглядели солиднее. Звучит зло и глупо, но, кажется, это правда.

— У тебя ведь должны быть ещё родственники.

— Бабушка Жизель. Мамина мама. Ей восемьдесят четыре. Она живёт в Париже.

— Она будет беспокоиться.

— В последний раз я видела её, когда мне было шесть.

— И всё же…

— Они с Франческой были в ссоре. Уже почти шесть лет не разговаривают.

Раньше девочка не казалась маленькой. А теперь вдруг кажется — маленькой и внезапно хрупкой.

— И больше никого? — спрашивает Кэти.

— У Роли были младший брат и сестра.

— Один из них…

— Ундина умерла от передозировки в тридцать семь. Проктору сорок восемь. Я к нему ни за что не поеду.

— Почему?

— Он приезжал к нам в Оук-Хейвен, когда мне было девять. Мне казалось, я ему правда нравлюсь. А нравилось ему меня лапать.

— Он к тебе приставал?

— Нет. За задницу хватал, вроде как в шутку. Клал руку мне на бедро и держал. Делал массаж шеи, которого я не просила. Любил, когда я сидела у дяди Проктора на коленях. Но чего он на самом деле хотел, это было видно по глазам.

— Господи боже.

— Мне было всего девять, но я быстро всё поняла. Он мерзкий. — Она встаёт на цыпочки, чтобы наклониться вперёд и посмотреть на компас. — Я пойму, если ты не можешь. В смысле, у тебя и так на руках столько всего, всё, что с тобой случилось, — этого уже слишком много. Просто я боюсь, что они могут сделать со мной.

— Что ты имеешь в виду?

— Если поймут, что я знаю про Рингрок, про Молоха — про всё.

— Скоро об этом узнает весь мир.

Либби косится на Кэти; глаза у неё слабо поблёскивают в свете подсветки компаса.

— Думаешь, они признают, что бомба была их? Почему бы им не свалить всё на террористов? Придумать совсем другую историю о том, какие исследования велись на Рингроке, сделать вид, будто это был такой объект, который какая-нибудь группа психов могла захотеть взорвать.

— Это ядерный взрыв на американской земле. Чтобы уничтожить экзистенциальную угрозу. Слишком крупно, чтобы замять. Слишком много людей в это посвящено.

Девочка смотрит вперёд, не сбиваясь с курса.

— Они держали Молоха в тайне больше семи лет. Разве теперь кто-то вообще берёт на себя ответственность за то, что накосячил? Может, говорят, что берут, — но правда берут? Разве не пытаются скрыть правду или свалить вину на других?

Со вчерашнего дня Кэти не отпускает мысль о странности и всё нарастающей жути происходящего. После откровений последних часов, когда оказалось, что угроза действительно иномирная, её страх был страхом перед неизвестным; её беда лежит за пределами человеческого опыта, следующий поворот винта непредсказуем, а потому и ужасен. Но сейчас ей напомнили то, чего она никогда не должна была забывать: истинный князь мира сего — не Молох. Истинный князь мира сего — отец лжи, и последователей у него легион. Те, кто контролирует повествование, и впрямь могут оторвать Рингрок от самого взрыва, заявить, будто террористы перевозили ядерный заряд с этого озера на другое, нацелив его на какой-нибудь город, и он сдетонировал раньше времени. Такая ложь, проданная народу высшими властями, не только прикроет безрассудный проект на Рингроке, словно его никогда не существовало, но и даст им предлог ограничить свободы и ещё крепче сосредоточить власть в своих руках. Конец Молоха может оказаться только началом чего-то иного — столь же мрачного и зловещего, как то биологическое оружие со звёзд.

Либби права, что боится: за ней могут прийти и заставить её замолчать — так или иначе. В мире, где правду и добродетель чаще высмеивают, чем чтят, жизнь четырнадцатилетней девочки стоит немного. Каждый год в этой войне и в той, даже в наших собственных городах, гибнут бесчисленные дети, а те, кто поливает их пулями — или закладывает бомбу у дороги, санкционирует применение нервно-паралитического газа, отправляет дрон с ракетой Hellfire, которая бьёт не по той цели, — не проливают ни слезы, называя этих безвременно погибших всего лишь «сопутствующим ущербом», если вообще удостаивают их упоминания.

И жизнь тридцатишестилетней вдовы не стоит для них ничего, когда у неё накапливаются такие знания, какие Кэти получила за последние сутки. Остров — недостаточное убежище. Как и далёкая горная вершина, или непроходимые джунгли, или арктический форпост. Теперь безопасность требует одного: стать кем-то другим. В бедламе, который последует за уничтожением Рингрока, у неё и Либби, возможно, будет шанс скрыться, уйти далеко на запад, изменить внешность, взять новые имена, выдумать другое прошлое — как у матери и дочери — и надеяться на будущее. Ави, благослови его Господь, дал ей сведения, которые нужны, чтобы, как феникс, восстать из руин её нынешней жизни.

Либби говорит:

— Огни берега!

Шесть, а может, восемь тысяч человек называют этот город своим домом. Он слишком далеко от ближайшего крупного города, чтобы считаться пригородом, хотя и деревенским по укладу или торговле его тоже не назовёшь. С конца весны до середины осени сюда одновременно съезжается больше тысячи туристов — в основном семейных, — ради местных радостей: пляжей, лодок, хороших гостиниц и уютных ресторанов. Этот сезон ещё не начался, но даже в разгар его здесь не Ривьера с блеском ночных клубов и шумными барами для съёма. Самые высокие здания — в четыре-пять этажей, но большинство — двух- или трёхэтажные. И когда город проступает из тьмы и дождя, он кажется зачарованной бухтой, к чьим берегам странные приливы вынесли драгоценные камни, чтобы озарить их и усыпать самоцветами.

Волны хлещут в каменную стенку причала и плещутся в наклонные вырезы спусков, откуда владельцы лодок могут спускать суда на воду. Дальше бледные струйки испаряющегося дождя курятся от тёплых металлических колпаков фонарей на столбах, а вода, усыпанная принесённым ветром мусором, бурлит среди свай у общественных причалов, где плавучие швартовочные места ходят вверх-вниз вместе с беспокойным движением озера.

Либби заводит каютный катер в швартовочное место. Кэти сходит на берег и швартует его с носа и кормы, а лис не отстаёт ни на шаг.

Ветер и дождь не слабеют, но небо больше не гремит и не вспыхивает, словно небесный режиссёр сцены притушил театр, чтобы зрители как следует впечатлились ядерным началом третьего акта.

Кэти с рюкзаком, набитым обёрнутыми в пластик пачками стодолларовых купюр, и Либби с сумкой урн поднимаются по трапу к причалу. Майкл Дж. держится рядом. Они поднимаются по лестнице к парковке, шлёпают через это продуваемое ветром поле мокрого асфальта и выходят на первый квартал Мейн-стрит.

У Кэти AR-15, у Либби — ружьё. Оставлять оружие и полагаться для защиты только на пистолет им не хочется. В этом маленьком городке, где преступность и насилие в основном сводятся к редким неосторожным выходкам подвыпивших туристов, открытое ношение серьёзного оружия сразу привлечёт внимание полиции, а те наверняка разоружат их и задержат. Каждая несёт своё оружие справа, дулом к земле, прикрывая его корпусом от людей в машинах, которые могут проехать мимо.

В такой поздний час и в такую мерзкую погоду все магазины и даже рестораны закрыты. Пара баров, может, и работает, но, возможно, даже управляющие этих заведений решили, что один-два упрямца, цедящих разливное пиво, не окупают расхода на электричество, и погасили свет, отправив их шататься домой. Сейчас на улице только Кэти и Либби. Пока они спешат к первому перекрёстку, единственная машина в поле зрения — белый внедорожник, пересекающий Мейн-стрит с севера на юг.