В коридоре полумрак. Там ничего не ждёт.

Шторм прожигает небо и говорит своей мощью, а где-то в доме женщина, которую Либби пыталась полюбить, — уже меньше чем наполовину та, кем была, и, возможно, не способна на человеческие чувства, кроме ненависти и ярости.

Творения Молоха нестабильны. Они самоуничтожаются. Может быть, штука Франчески уже успела породить. Может быть, все порождения мертвы.

Либби следует за Сарой в коридор второго этажа.

Если не считать бессловесного, но зловредного шёпота, спальня Кэти такая же, как и была: всё на своих местах, кровать аккуратно застелена, окна закрыты шторами. Она не может определить источник звука, который обступает её со всех сторон, будто духи силятся протиснуться сквозь врата Ада и вернуться в этот мир, где их когда-то взрастили.

Лис на пороге колеблется, но всё же следует за ней в комнату.

Волки свирепы и охотятся стаями, а лисы хитры и чаще охотятся в одиночку — хищники скромного масштаба, всеядные, готовые есть что угодно, когда не удаётся добыть мясо. Лисы не из тех, кто бросает вызов существам своего размера или крупнее; они живут с убеждением, что осторожность ценнее отваги.

И всё же Майкл Дж., хотя у него поднялась шерсть на загривке и дрожат бока, смело обследует спальню: любопытство сильнее страха. Иначе его поведение не объяснить — разве что предположить, что он уловил запах, которого никогда прежде не чуял, и хочет понять, что это: запах неживого или живого, того, чего следует просто избегать, или того, чего нужно бояться активно.

Петляя, он подходит к среднему из трёх шкафов. Когда он нюхает узкую щель у порога, шёпот внезапно обрывается.

Лис пятится, раздув ноздри и поджав хвост: он, похоже, решил, что по ту сторону — живая угроза.

Кэти проходит мимо него, колеблется и с силой стучит стволом винтовки по дверце — раз, два, три, — проверяя, не ответит ли кто-нибудь внутри на провокацию. Ничего не происходит. Шёпот не возвращается.

Слышны только звуки шторма да тяжёлое дыхание лиса — и сердце Кэти, колотящееся, как конские копыта по дерну.

Она становится сбоку от двери, с противоположной от петель стороны. Одной рукой поворачивает ручку. Отбрасывает дверь от себя, тут же вновь перехватывая винтовку двумя руками. Ничто не врывается в комнату. Она делает шаг вперёд и осматривает шкаф. Там никто не прячется.

Полки, скрывающие вход в подвал, на месте и закреплены с этой стороны скрытой защёлкой.

Она заходит в шкаф и прислушивается. Из царства внизу не доносится ни звука.

Защёлка прячется под свесом полки, где стоят туфли. Кэти нащупывает её левой рукой.

Она оглядывается. Лис отступил к открытому проходу между спальней и кухней.

Пальцы находят фиксатор — но Кэти не нажимает. Инстинкт поднимается в ней так же властно, как и в Майкле Дж. Раньше шелестящий шёпот — словно несколько голосов переговариваются вполголоса — казался ей повсюду в воздухе, потому что поднимался из подвала в каждую комнату.

В подвале нет окон, нет наружной двери, нет вентиляции. Туда не могло проникнуть ничто материальное. Джо Смит так хорошо спроектировал фундамент, уложил такие широкие барьеры из горошкового гравия и устроил вокруг дома такие французские дренажи, а бетон промазал столькими толстыми слоями креозота, что даже спустя десятилетия дождевая вода надёжно уходит прочь от дома в самые мокрые годы. Подвал никогда не доставлял ей проблем с сыростью. Если вода не может найти путь внутрь — значит, и ничто другое не может.

Инстинкт не отпускает. Кэти убирает палец с фиксатора защёлки.

А прошлой ночью — какое существо бесновалось над головой, вывернуло водосточный желоб, когда тот сорвался с крыши, и оставило под кухонным окном какой-то иней? И что насчёт травы, которая всего за несколько часов так разрослась? Какими были корни — насколько толстыми и многочисленными, с какой нащупывающей силой? Мог ли за столь короткое время подземный лесок корешков пробиться сквозь долго сопротивлявшийся креозот, отыскать крошечные трещины в бетоне и вторгнуться в подвал? Зачем? Просто чтобы заполнить его травой? Нет, не это, а что-то… что-то за пределами понимания.

Она выходит из шкафа и закрывает дверь. Замка на ней нет. Полки, скрывающие вход в подвал, сделаны прочно, но Кэти не знает, какую настойчивую сущность им, возможно, придётся сдерживать — если вообще придётся. Она кладёт AR-15 на кровать и придвигает высокий комод вплотную к дверце шкафа. Дополнительная преграда получается не слишком внушительная, но, по крайней мере, будет много шума, если комод попытаются оттолкнуть или он опрокинется.

Из комнаты Сары самый прямой путь к лодочному сараю — вниз по служебной лестнице на кухню и через заднюю дверь. У них есть двенадцатифутовая прогулочная лодка с подвесным мотором, но куда более крупное судно, на котором Франческа сегодня пришла с Рингрока в Оук-Хейвен, лучше подходит для пути на материк в штормовую ночь.

Ровный натиск ветра и дробь дождя складываются в белый шум, который из-за своей постоянности почти не отмечается сознанием Либби, и потому кажется, будто в доме воцарилась тишина. Несмотря на эмоциональную отгорожённость родителей и даже после того, как Либби узнала, что за работа ведётся на Рингроке, этот дом оставался тёплым и гостеприимным убежищем — благодаря пропорциям, элегантности и прекрасным деталям. Сейчас же с ним что-то случилось: сама геометрия строения словно искривилась и сжалась под силой зловещего присутствия, которое теперь крадётся по нему и содрогается в нём. Верхний коридор кажется уже, чем был, потолок — ниже; двери комнат будто набухли напряжением, словно вот-вот распахнутся, как крышки коробочек с выскакивающим чёртиком. Эта кажущаяся тишина — вовсе не тишина, а ожидание близкого громкого и смертельного взрыва насилия.

На площадке у верхней ступени чёрной лестницы Сара ведёт их вперёд — но лишь на три ступени вниз: из кухни, внизу, раздаётся шум, громкий лязг. Там, внизу, что-то ждёт.

Сара разворачивается и пропускает Либби вперёд, отступая обратно на второй этаж. Показав AR-15, она жестом указывает в дальний конец коридора. Придётся спускаться по главной лестнице и выходить через парадную дверь. Они бесшумно идут по ковровой дорожке: половицы не издают ни одного протеста, хотя, когда Либби слишком прижимает руки к бокам, рукава её ветровки тихо посвистывают о ткань.

Главная лестница открыта — один марш плавно спускается в прихожую. Люстра ниспадает в неблестящей тьме грушевидных хрустальных подвесок. Тенистую прихожую внизу едва освещает бледный свет, сочащийся из одной из двух дверей в гостиную. Когда они уже собираются начать спуск, эта открытая дверь сама собой наполовину прикрывается. Это хорошо построенный дом: здесь двери не двигаются от сквозняков.

Что бы ни таилось в гостиной, за дверью, это, скорее всего, не то же самое, что шумело на кухне. Порождение почти наверняка уже началось — а может, и завершилось. Невозможно знать, сколько их ползает по комнатам внизу: три или шесть; каждой нужно успешное слияние с чем-то, что не относится к её собственному виду. Они ищут с неотложной жадностью, потому что их окно конъюгации очень коротко; это отчаянные сущности нужды и ярости.

Сара оттаскивает Либби от лестницы и ведёт её в первую комнату по восточной стороне коридора — в хозяйские апартаменты. Закрывает за ними дверь, включает защёлку.

Одежда, в которой Франческа вернулась домой, разбросана по кровати и полу. Похоже, некоторые вещи она буквально разодрала на себе. Она понимала, что заражена — или это вторжение, завоевание? — что уже больше не человек, что в ней укрылась сущность, которая быстро переделывала и её, и себя, превращая обе в гибридное существо. Она разделась не затем, чтобы принять душ, а чтобы освободиться от стеснения одежды, которая могла бы помешать грядущей физической трансформации — такой, что рядом с ней все легенды об оборотнях и прочих меняющих облик казались бы обыденными.