Когда Либби замирает в десяти-двенадцати футах от него, над ними вспыхивает грозовой разряд — целая серия молний, каждая словно что-то открывает. Его руки белы, как рыбье брюхо, но от первой фаланги к ногтям пальцы темнеют; ногти и вовсе превратились в когти, раздирающие в кровь пятнистую кожу безволосой головы. Лицо у него скорее человеческое, чем нет, но кость и плоть всё время едва заметно, непрерывно перекраиваются, словно какой-то жестокий бог завершает работу над своими созданиями уже после того, как вдохнул в них жизнь, чтобы они успели понять: рождены для вечной муки и им не позволено даже питать иллюзий о благодати и надежде.

Благодаря времени, проведённому с ноутбуком Роли, Либби знает, что стоит перед ней на коленях. Одни слияния удачнее других, но все они в конце концов распадаются через день-два, что приводит к порождению недолговечного потомства. Злобные порождения либо умирают за час-другой, не успев слиться с другой формой жизни, либо находят добычу — и тогда это вторичное слияние проваливается ещё зрелищнее, чем первичное. Это уродство перед ней — первичное слияние, человек и Молох, застрявшие в процессе соединения. Бесчисленные лабораторные животные — крысы, собаки, шимпанзе — так или иначе погибают после контакта с клетками Молоха, и каждый пятый обречён именно на такое состояние незавершённого соединения, когда клетки Молоха по какой-то причине не могут добиться полной интеграции с носителем. Этот человек — кем бы он ни был прежде — в нескольких часах, а может, и в нескольких минутах от смерти.

Разряд, настолько яркий, словно это возвещение конца света, вспарывает тьму и поднимает слияние на ноги. В этой вспышке Либби видит: один глаз у него голубой, человеческий, другой — чёрный, с красным эллиптическим зрачком, каких на Земле не бывает. Оно бросается к ней, и она отшатывается, вскидывая ружьё, а тварь быстро, снова и снова повторяет непристойность, требуя совокупления, под которым понимает не секс, а сплавление воедино их плоти, крови и костей. Либби нажимает на спуск, и система снижения отдачи оказывается столь же эффективной, как обещала Сара. Отступая, Либби стреляет ещё раз, и слияние рушится на землю, корчась на размокшей траве. Она так близко — и подходит ещё ближе, чтобы дать третью порцию картечи, — что видит, как череп распухает и смещается, принимая нечеловеческие формы, а черты лица непрерывно перелепляются в то, что при лучшем освещении выглядело бы галереей цирковых уродцев. Она спускает курок в третий раз, и тварь дёргается от удара. Судорожно перевернувшись со спины на четвереньки, она отползает от неё, издавая тонкий жалобный вой, и Либби осмеливается идти следом, выпуская последний патрон. Слияние снова валится, яростно бьётся в спазмах, а затем замирает ничком в мокрой траве и грязи.

Либби рыдает от ужаса — и от понимания, что эта ночь может стать для неё последней. В ружье не осталось патронов. Она расстёгивает карман ветровки и выуживает оттуда патрон. Руки у неё дрожат, и она напоминает себе, что боеприпасы на вес золота.

Если эта чёртова тварь мертва, то погибла она из-за анархии, заложенной в её чужеродных клетках. Если она мертва, Либби не приписывает это ружью, которое в лучшем случае лишь ускорило её конец на несколько минут. Если она мертва. По словам Роли, сам Молох, якобы надёжно запертый на Рингроке, бессмертен — масса плотной, но изменчивой ткани, — однако слияния по каким-то причинам неустойчивы. Они умирают, гниют и не восстают вновь.

Не сводя взгляда с тёмной массы, сжавшейся на ещё более тёмной земле, она досылает патрон в патронник. Потом перекладывает из кармана в магазин ещё три патрона и застёгивает молнию.

В ушах звенит после выстрелов; Либби отступает на несколько шагов, прежде чем решается отвести взгляд от слияния. Подавив рыдания, теперь она старается дышать тише, всматриваясь в ночь. Если один носитель Молоха добрался до Лестницы Иакова, нельзя исключать, что здесь есть и другой.

Рухнувшее слияние не шевелится, не шевелится; дождь колотит по нему, проходит ещё минута. Оно лежит тихо и неподвижно — в той гротескной конфигурации, которую успело себе придать в последние мгновения.

Либби смотрит на дом. Окна, светившиеся сквозь шторы, наполнили её надеждой, когда она вела моторку к пирсу. Теперь же она думает, что ждёт её внутри и чем она рискует, если постучит в дверь.

Она подумывает пойти в эллинг. В отличие от большого каютного катера в Оук-Хейвене, здешний — по крайней мере, издали — вроде бы с двигателем с поворотно-откидной колонкой, который, если повезёт, можно будет запустить пусковым шнуром. На нём может даже оказаться простая электронная навигация, а если нет, то уж компас над консолью управления будет наверняка. Даже в такую бурю по компасу она найдёт путь на материк.

Кражу лодки можно было бы оправдать, если бы она точно знала, что женщина в доме уже не та, что прежде, что она стала слиянием, как Франческа, ещё внешне похожим на человека, но почти входящим в фазу распада. Однако если эта женщина не из них, тогда, украв её лодку, Либби обречёт её на смерть, когда военные ударят по Молоху на Рингроке — как Сара сказала, они непременно это сделают до полуночи, а может, и раньше. До полуночи осталось чуть больше двух с половиной часов, а раньше — это раньше.

Если Либби возьмёт лодку, она тем самым скажет: важна только она сама, — совсем как её родители, гениальность без эмпатии, без смирения. И что им это дало, кроме смерти?

Может, хорошие и правда умирают молодыми, как говорят, но кому хочется умирать, зная, что обращалась с людьми как с дерьмом? К тому же никто не живёт вечно — кроме, возможно, Молоха, — а кто в здравом уме захочет быть таким жутким ублюдком?

Из подвала снова поднимается низкий, долгий рокот. Кэти не только слышит его, но и чувствует ногами. Майкл Дж. перегибается через подлокотник своего стула и смотрит в пол. От вибрации в кухонном шкафу звякает стекло о стекло, а в ящике дребезжат столовые приборы.

Едва это явление проходит, Кэти начинает казаться, что в буре слышны голоса — женский и мужской, они кричат друг на друга, но слов не разобрать. В некоторые ночи ветер разговаривает в дымоходах, и это звучит как далёкие человеческие голоса — может, и сейчас так. Она приседает у кухонной топки, тянется внутрь и ненадолго открывает заслонку, но ничего определённого не слышит. Потом слушает у кухонного окна, не поднимая плиссированную штору и не распахивая створки. Со своего насеста на обеденном стуле лис наблюдает за ней, но, поскольку уши у него по природе всегда насторожены, Кэти не может понять, слышит ли он что-то, кроме бушующей бури.

Следующие за голосами выстрелы — это уже точно выстрелы, и они подтверждают: голоса ей не померещились, это был не обман ветра. По звуку она решает, что стреляли из дробовика. В чьих руках — представить не может. У Зенона и Райса были винтовки и пистолеты.

Четыре выстрела говорят о том, что, если кто-то и убит, убить его было нелегко.

Кэти ждёт, что будет дальше, и через несколько минут в дверь стучат — быстро, сильно, будто прикладом оружия.

Опасаясь, что кто-то может прострелить один или оба засова и осыпать прихожую осколками, Кэти боком подбирается к двери, прижимаясь спиной к стене и стараясь быть как можно менее заметной. Доходит до своей студии и становится в открытом дверном проёме, вне линии огня. После новой серии громких ударов, когда посетитель явно не собирается уходить, Кэти кричит:

— Кто там?

Толстый дуб, окованный железом, глушит голос, но слова всё же можно разобрать.

— Меня зовут Либби. Я с Оук-Хейвена. С ближайшего к вам острова.

Голос звучит молодо и испуганно. Искренне. Но это может ничего не значить.

— Что вам нужно? — кричит Кэти.

— Помощь. Мне нужна помощь.

— Какая помощь?

— Добраться до материка. Пока не поздно.

Доверию часто отвечают обманом. Такова природа мира в его долгом расчеловечивании.