Став золотой, филигрань облаков украшает небо, словно узор, выкрученный из ювелирной проволоки.

Независимо от причины — атмосферной или иной — хлопок винтов вертолёта то появляется, то исчезает; и порой, в жуткой тишине, кажется, будто машина держится в воздухе без работающего двигателя, плывёт, словно всего лишь плод её воображения.

Странность происходящего рождает чувство обнажённости и уязвимости, даже — будто за ней наблюдают.

У тех, кто работает — или живёт и работает — на Рингроке, наверняка тоже есть бинокли. Однако, учитывая, насколько они были дерзкими и шумными, им не стоит тревожиться из-за того, что она ими заинтересовалась.

И всё же она возвращается в дом, запирает дверь и находит недопитый бокал вина.

Ей не нужно знать, что они делали. Они — из того мира, которого она сторонится и куда никогда не вернётся. У неё есть свой мир. Только здесь она может жить и исполнить Обещание, которое дала.

Выбрав книгу, которая будет развлекать её за ужином, и положив её на кухонный стол, Кэти направляется в спальню, где откидывает стёганое покрывало и перекидывает его через изножье кровати.

Каждое утро она взбивает подушки, натягивает постель и разглаживает всё как надо — словно хочет избежать унизительного стыда, если кто-то увидит простыни и одеяла в беспорядке.

С тех пор как она переехала сюда, она не впустила в дом ни одного гостя. Это неважно. Стандарты нужно соблюдать. Ритуалам нужно следовать. Неряшливость может привести к распущенности — и к худшему.

Её душевное здоровье — если таковое у неё ещё осталось — держится на том, что она поддерживает этот дом так же, как поддерживала прежний, будто это всё ещё имеет значение. Будто тот, кого она считала потерянным, чудесным образом появится на пороге. Она должна быть готова даже к невозможному. Не быть готовой — значит перестать надеяться.

Откидывая верхнюю простыню и одеяло, Кэти вдруг посещает тревожная мысль о Рингроке. Что бы там ни произошло, они ожидали, что однажды это может случиться. Они были готовы к этому — вплоть до того, что держали под рукой глубинные бомбы.

Её готовность — защита рассудка, а их словно говорит о том, что они затеяли дело настолько опасное, что это уже безумие.

Кэти — три недели до тринадцатого дня рождения; она рано вернулась домой после того, как отменили последние два урока из-за поломки школьной системы отопления. В доме она одна.

Как обычно, с домашним заданием она управилась за полчаса. Она сидит за кухонным столом, перед ней на наклонной доске — большой планшет для рисования; Кэти старается отточить мастерство карандашной штриховки.

Спокойную воду изобразить нелегко: она действует как зеркало, отражая небо, деревья, здания, людей. Такие перевёрнутые изображения ставят перед художником непростые задачи перспективы.

Неподвижную воду можно передать ровными горизонтальными штрихами, которые помогают художнику оправдать лёгкое искажение отражений.

Ещё один тонкий приём требует, чтобы отражения были нарисованы целиком вертикальными линиями, а затем местами перебиты несколькими горизонтальными размывами, сделанными ластиком, — чтобы подсказать неподвижность пруда.

Кэти мучается со вторым способом, когда её выводит из себя кап-кап-кап кухонного крана. Каждую каплю отмечает гулкий плюх, когда она ударяет по раковине из нержавейки.

Стоя у мойки, Кэти изучает проблему. Подставляет ладонь под излив. Капля, упавшая на кожу, тёплая.

— Сейчас я тебя проучу, — говорит она крану; ровно так же две недели назад сказала ей в школе злобная девчонка.

Та драка закончилась вничью — только потому, что учитель мистер Конклин разнял их.

— Кэти, я от тебя такого не ожидал, — сказал он.

Кэти никогда прежде не дралась, но удивило его не это. Та девчонка была на два года старше, крупнее, самая крутая сука во всей средней школе — и Кэти её побеждала, чем Конклина и поразила.

Теперь она идёт в гараж, где у отца стоят верстак и шкафы с инструментами. Она собирает то, что, как ей кажется, понадобится.

Отец ловко управляется по дому. Кэти несколько раз видела, как он что-то чинит, но нечасто.

Она действует на… ну, на интуиции.

Под раковиной она перекрывает подачу воды. Потом открывает кран, чтобы убедиться: всё сделано правильно. Излив сначала плюётся, потом пересыхает.

Она снимает ручку. Разводным ключом ослабляет контргайку на штоковом узле. Остальное откручивает рукой и откладывает.

Штоковый узел сидит в кране плотно. Чтобы вынуть его, она чуть покачивает его и тянет вверх сильнее.

Если бы ей было одиннадцать, она, возможно, на этом месте потеряла бы уверенность. Но ей скоро тринадцать.

Отвёрткой она выкручивает удерживающий винт, который держит на месте изношенную прокладку. Поддевает прокладку и вытаскивает.

Затем вставляет новую прокладку в стаканчик штока, следя, чтобы скошенная сторона была обращена к седлу крана. Она не знает терминов стаканчик штока и седло крана, да ей это и не нужно. Она видит, как всё должно работать.

Она закрепляет новую прокладку удерживающим винтом, затягивая его так, чтобы винт чуть-чуть сжал прокладку. Штоковый узел соскальзывает обратно в кран. Разводным ключом она затягивает контргайку. Ставит ручку на место. Лезет под раковину и открывает воду. Работает.

Убрав инструменты туда, где взяла, она снова садится за кухонный стол и возвращается к задаче — изображать неподвижную воду графитными карандашами. Теперь её больше не отвлекает капающий кран — потому что он не капает.

В тот вечер за ужином мать Кэти улыбается отцу и говорит:

— Ах да, кстати, спасибо, что наконец починил этот кран.

Когда он отвечает, что ещё не успел, Кэти признаётся, что это сделала она. Мать изумляется — как и положено.

Отец, однако, не удивлён.

— Она художник.

— Да, — говорит мать, — и не сантехник.

Это побуждает отца пуститься в философствование — что он любит, хотя, к счастью, делает это не так часто, чтобы стать ходячим позором.

— Ты же, конечно, знаешь, что музыка и математика тесно связаны. Более того, музыка — это форма математики, и у многих музыкантов есть природная склонность к тригонометрии и прочему.

Мать тянется и похлопывает Кэти по руке, показывая, что не хочет ни критиковать, ни унижать, когда говорит:

— По-моему, все эти мучительные уроки пианино доказали: наша девочка — не музыкант.

— А ей и не обязательно быть музыкантом, — отвечает отец, — учитывая, какой необыкновенный дар у неё как у художника. Я к тому, что для меня очевидно: любой великий художник — музыкант, живописец, скульптор, тонкий мастер прозы — на подсознательном уровне математик, плотник, каменщик и инженер. Великий художник интуитивно понимает, как устроен мир, как он работает и как в нём лучше всего садятся люди. Вот почему они способны творить красоту — потому что знают истину вещей. Художник — математик, знающий формулы души. «Красота — это истина, истина — красота».

Мать вздыхает:

— В следующий раз, когда накроется кондиционер, я позвоню Эндрю Уайету.

— Несомненно, велик. Но, боюсь, он умер.

Кэти говорит:

— А как называется эта штука, куда вставляешь прокладку?

— Стаканчик штока, — говорит отец.

— Ну так, может, если я буду знать названия всей этой дребедени, я начну лучше рисовать воду.

Проходят годы, и Кэти с удовольствием учится чинить то, что сломано. Но кое-что, однако, нельзя починить. И к тому времени, когда она станет настолько рукастой, что сможет обходиться сама, она задумается: не было ли одиночество на Лестнице Иакова её неизбежной судьбой с самого рождения.

Утром Кэти запекла шесть куриных грудок. Пять она разложила по пластиковым пакетам, запаяла вакуумом своим FoodSaver и убрала в морозилку.