Кэти прикидывает варианты — их мало, и все скверные. Она кладёт деньги на прилавок за покупки и ведёт себя так, будто вошли не какие-то особенные люди, а просто двое новых покупателей, будто одного этого упрямства хватит, чтобы так и было.

Старик за кассой, явно знакомый с теми, кому не даёт покоя скудное содержимое кассового ящика, перестаёт пробивать снеки. Голос у него уже не тот простецкий, каким он говорил прежде, а холодный, властный — такой мог бы заставить призадуматься людей с дурными намерениями, если бы они ещё не были уверены в своём плане.

— Если вы, джентльмены, от той компании, что всё настаивает продать мне систему видеобезопасности получше, так меня моя вполне устраивает. И тем, как она в реальном времени всё в облако грузит, я доволен как пудингом.

Он улыбается Кэти.

— Извините, если вас это смутит, мэм, но вас пишут для потомков с той самой минуты, как вы вошли. Девятнадцать долларов в месяц стоит — и каждого цента стоит.

Ей навсегда запомнится печаль в его глазах — даже когда он дарит ей вежливую улыбку.

Младший из двоих говорит:

— Вот это да, в реальном времени в облако. Никогда о таком сервисе не слышал.

Старший говорит:

— Я слышал, но не думал, что в такой задрипанной дыре у чёрта на куличках всё будет настолько на уровне.

— И всего девятнадцать долларов в месяц, — добавляет младший.

Его напарник говорит:

— Только вот какая у него после месяца труда и нервов прибыль остаётся? Подозреваю, ровно эти девятнадцать долларов и оставались.

Младший, по-видимому, понимает, что за прилавком лежит оружие и что старик уже почти закончил свои расчёты, решая, пора ли до него тянуться, — потому что он засовывает руку под спортивный пиджак, достаёт пистолет и стреляет дважды. Второй выстрел уходит мимо цели и вообще лишний; первый оказывается особенно удачным попаданием в голову — пуля входит через левый глаз. Старик падает с табурета на пол, следом за обломками затылка и месивом мозгов, будто он никогда и не был настоящим, а был лишь идеей человека, — а именно таков он и был для этих тварей, что посмеялись над ним и прикончили его.

Когда старик валится назад с табурета, Кэти смотрит на Либби и видит, что девочка стоит неподвижно, с закрытыми глазами: она поняла, что сейчас будет, и решила не смотреть. В этом нет никакой трусости, тем более для четырнадцатилетней девочки; это всего лишь психологическая самозащита, необходимая в мире нынешних времён, где те, кто собирается тебя убить, сначала предпочитают сломать тебя эмоционально и душевно, чтобы в полной мере ощутить свою власть, и лишь потом отнять жизнь. Когда эхо второго выстрела затихает в проходах с едой и напитками, Либби открывает глаза и встречается взглядом с Кэти. Ни одна из них не вскрикнула ни от страха, ни от ужаса — и это что-то да значит, это говорит о какой-то неистовой вере, в которой есть сила, когда она нужна. Как ни нелепа надежда при таких обстоятельствах, Кэти чувствует, что стоит на пороге внезапного прозрения.

Старший из двух агентов задвигает засов на входной двери, дёргает за свисающий шнур и опускает штору на стекло. Ткань полупрозрачная, и ранний дневной свет проявляет на ней слово «ЗАКРЫТО», но с этой стороны оно видно наоборот, как в зеркале. Это всего лишь обратная тень слова, но перевёрнутые буквы будто обладают заклинательной силой надписи на надгробии, предупреждающей живых держаться подальше.

Младший подходит к прилавку, и Кэти отступает от него, становясь рядом с Либби. Большим и указательным пальцами он брезгливо перебирает орехи, вяленое мясо и шоколадки.

— На такой диете, девочки, вы разжиреете, как свиньи.

Ни Кэти, ни Либби не отвечают.

Пока второй агент уходит вглубь магазина проверить закрытую дверь, убийца говорит:

— Это не те припасы, которыми запасаются перед дальней дорогой. Скажем, до самой Мексики.

Он почти улыбается, хотя показывает много белых, идеально ровных зубов, по которым ясно: на этой работе у него отличный стоматологический пакет.

— Так куда вы бежали?

Кэти пожимает плечами.

— Я это не перевожу. Мне нужны слова. Где, по-твоему, вы вообще могли бы быть в безопасности?

— Мы ещё не решили.

— А когда собирались решить?

— Может, никогда.

— Вы бежите просто ради того, чтобы бежать?

— Мы влипли. Ничего не остаётся, кроме как бежать, пока не найдём, где залечь.

— Влипли? Ты так это называешь?

Кэти молчит, но Либби говорит:

— Вы не должны были его убивать.

— Ты его убила, малышка, просто тем, что вошла сюда. Нельзя, чтобы он потом трепался, будто твою подружку и тебя взяли под стражу. Нам нужно, чтобы вы, девочки, просто исчезли.

— Могли бы подождать нас снаружи, — говорит Либби.

— Слишком людно. А тут идеально. Возьмём деньги из кассы — будет обычный налёт. Если видео грузится в облако, мы его сотрём.

Из подсобки возвращается второй агент.

— Там ничего, кроме кабинета Санта-Клауса.

Убийца говорит:

— Думаешь, этот тупой хрен был похож на Санту?

— Больше, чем ты, — отвечает напарник и берёт с прилавка шоколадный батончик.

— Пока ты мотался на Северный полюс, эта сука сказала мне, что они, мол, влипли.

Сдирая обёртку с батончика, агент говорит:

— Милая, ты уже не «влипла». Ты уже в корзинке по дороге в ад.

Снова одарив Кэти своей недоулыбкой, убийца спрашивает:

— Кого ты знаешь такого, кто готов вас принять?

— Никого.

— Значит, просто собирались ехать, пока не найдёте обрыв, и сигануть с него, как в «Тельме и Луизе»? Я должен в это поверить?

— Я такого не говорила.

— Не говорила?

— Нет.

Убийца косится на напарника.

— Разве она не это сказала?

— Ну, почти этими словами, — соглашается старший.

Они ведут себя совсем не так, как Кэти ожидала. Слишком непринуждённо. Слишком уверенно.

— Наши люди ждут, чтобы допросить вас обеих, — говорит ей убийца. — У них много вопросов.

— Часы вопросов, дни вопросов, — добавляет его напарник с набитым ртом.

Убийца говорит:

— Но твои друзья, куда бы вы ни ехали, — нам надо знать, что это за хреновы люди.

Старший говорит:

— И к ним у нас тоже есть вопросы. Например, что ты им наговорила про Рингрок.

— Можешь себе представить, — говорит убийца, — нам срочно надо с ними поговорить. Мы с моим приятелем тут ребята честолюбивые. Хотим все лавры себе. Хотим сдать наверх весь комплект целиком, а не отдать заслугу какому-нибудь жирному кабинетному летуну в Вашингтоне.

— Нет никого, кто нас примет, — настаивает Кэти, и за этой ложью следует правда. — Мы никому ничего не рассказывали.

Убийца всё это время держал пистолет опущенным вдоль ноги. Порой кажется, будто он вот-вот уберёт его в кобуру.

— Тогда, может, разденем эту девчонку догола, поставим на колени и научим кое-чему новому, что можно делать ртом. Долго ты сможешь на это смотреть, прежде чем скажешь нам то, что мы хотим знать?

Кэти вспоминает, как после завтрака, когда они в спешке уезжали от «У Глэди», несмотря на своё лицо на телевизионном экране, её вдруг охватило странное убеждение, будто у неё есть какое-то ещё не явное преимущество, какая-то сила, которая в критический момент доведёт их до Кентукки. Вот он, критический момент, и она начинает понимать, какой именно информации не хватает этим людям — и почему поэтому они ведут себя так безрассудно и самоуверенно.

— Она ребёнок, — говорит Кэти. — Что с вами не так?

Убийца смотрит на напарника с притворным смущением.

— Что не так с нами?

— Она хочет полный список? — спрашивает старший.

Убийца хмурится на Кэти.

— Хочешь полный список?

— Да ладно, — говорит старший. — У нас на это времени нет. Это ж часа на два.

Оружие в арсенале Кэти на Лестнице Иакова, по совету Ави, было куплено с чёрного рынка. Никто не знал, что оно у неё есть, пока Зенон и Райс не вторглись в её жизнь. Зенон и Райс мертвы, и в среду, во время всех тех событий, у них едва ли был повод сообщать кому-либо, что она вооружена. Если на уличных камерах и есть запись, где они несут оружие после высадки на материке — когда переправились туда на лодке с Лестницы Иакова, — её, возможно, ещё не нашли. А может, качество там такое — ночь, проливной дождь, туман, — что запись просто бесполезна.