Она откладывает книгу, встаёт с кровати и подходит к ближнему окну.

Ослепительный свет снова и снова смывает ночь, словно между этой жизнью и Раем то и дело распахивается дверь. Тени, которые прыгают и пульсируют при каждой вспышке, — в основном это образы дубов, будто бы яростно сбрасывающих с себя старую кожу, но Либби кажется, что по тёмному двору движется призрачное присутствие, не зависящее от молний: нечто столь же тёмное, как тень, но не столь бесплотное.

Обычно ей нравятся бури — природа в своём самом буйном настроении, — но не эта. От странного ощущения не избавиться: это не просто плохая погода; это ещё и прикрытие, камуфляж, и где-то там движется зверь страшнее любого монстра, когда-либо вызванного в самых страшных кошмарах.

Крик, разрывающий дом, обладает толчковой силой: он разворачивает Либби от окна к закрытой двери её комнаты и к коридору наверху за этой дверью. Пронзительный от ярости и нужды, это свирепый вопль чего-то такого, что терзает всё, что его оскорбляет, и пожирает остатки. Это звучит как нечто, не рождённое на Земле, — и всё же Либби уверена, что слышит в более громком визге голос матери, утопленный в нём; не так, будто мать кричит от страха, а так, будто это один зверь с двумя глотками — одной внутри другой — и он, в унисон, выкрикивает одним ртом, где сцеплены человеческая и нечеловеческая ненависть, в хищнике, не способном на милосердие. Если это существо — то, что, по данным с ноутбука Роли, оно и есть, тогда, найдя Либби, оно введёт её в общность с собой, но и с матерью тоже — если Франческа уже едина с ним, как и должна была стать, вернувшись домой с Рингрока. Такая общность плоти и разума, человеческого и нечеловеческого, в исступлении кровожадности и насилия, была бы существованием более ужасным, чем всё, что когда-либо воображали себе об Аде.

Оно соединяется.

Следом за визгом разрывается стрельба. Раз, два, три выстрела. Что-то тяжёлое падает, звенит стекло, хлопает дверь. Как кракен, поднявшийся из глубин, голос которого никогда прежде не звучал в мире над водой, незваный гость говорит снова — рёв, переплетённый со свистящим визгом. На этот раз Либби слышит, как в более громком звуке, приглушённое и искажённое, обёрнуто её имя — «Лииииббииииии» — не в том тоскливом тоне, каким мать зовёт дочь, а так, как мёртвые и проклятые могли бы ревниво звать живых. За первыми тремя следуют ещё три выстрела.

Либби бросается к столу и хватает прямоспинный стул. На двери есть защёлка приватности, которая включается кнопкой на дверной ручке, — без засова. Хотя сама дверь крепкая, защёлка хлипкая: если что-то достаточно большое захочет сюда попасть, она разлетится. Либби наклоняет стул и втискивает верхнюю перекладину спинки под ручку. Это должно удержать дверь какое-то время — но не всю ночь, не до тех пор, пока не прибудет морская пехота; да и морская пехота всё равно не прибудет.

Она дышит часто и поверхностно. Почти задыхается, а сердце стучит так громко, что она его слышит. Сердце она успокоить не может, но ей ненавистен панический звук собственного дыхания, и она заставляет себя дышать медленнее и глубже.

Её шесть топориков висят на стене на стойке. Она считает их произведением искусства. Она расписала рукоятки декоративными узорами — не место хвата, а сами рукоятки, — и это выглядит классно. Она снимает два и встаёт у противоположной стены напротив двери. Один топорик кладёт на кровать, так, чтобы легко дотянуться, а второй держит в правой руке, покачивая им взад-вперёд, позволяя весу напрягать мышцы, растягивать их, готовить.

Сквозь барабанящий по крыше дождь и шум ветра в окнах, даже сквозь тяжёлый раскат грома, в доме гулко отдаются топочущие шаги. Кто-то бежит вверх по парадной лестнице. Уже в коридоре.

— Либби! — кричит Сара. — Либби, ты где? — Она дёргает дверь, обнаруживает, что та заперта. — Либби, это я, Сара. Либби, открой.

Голос звучит как у Сары, и, скорее всего, это действительно Сара, но Либби слишком хорошо помнит то, что было в ноутбуке отца. Сейчас Сара выглядит Сарой — но кем она будет через два часа, через час, через пятнадцать минут? Франческа, когда вернулась домой, казалась собой, но, очевидно, она была ещё и чем-то другим; очень скоро это другое взяло верх.

Оно соединяется.

— Либби, нам надо выбираться отсюда, с острова. Я могу тебя защитить, но действовать надо быстро.

Даже такие острые, два топорика — жалкая защита против Молоха. Таков кодовый псевдоним, который рингрокские светила дали объекту своих исследований. Молох был богом древнего народа, приносившего ему в жертву собственных детей. Он был ненасытен; его голод по человеческой плоти был так силён, что он не всегда мог ждать, пока ребёнка зарежут для него на алтаре. Тогда он нисходил из какой-то безымянной божьей страны — уж точно не из Рая — и пожирал детей и их родителей, что должно было бы кое-чему научить этих людей насчёт несостоятельности их богословия. На Рингроке нет древнего бога — есть лишь проект, названный в честь него, хотя Либби предпочла бы встретиться с настоящим Молохом, чем с каким-то его тёзкой, который, возможно, уже в доме.

Сара снова яростно колотит в дверь и повторяет обещание защитить, и оцепенение, сковавшее Либби, наконец отпускает. Она отодвигает наклонённый прямоспинный стул, отжимает защёлку приватности, но, открывая дверь, крепко держит топорик.

Женщина в коридоре похожа на Сару — только выглядит до усрачки перепуганной, а такой Сары Либби ещё не видела.

— Давай, быстро, — говорит она, разворачивается и торопливо идёт по коридору к задней части дома.

Либби должна довериться своей единственной подруге, хотя настоящего имени Сары она не знает. Франческа никогда по-настоящему не была ей матерью — лишь старшим участником их «социального договора», на Рингроке по работе больше, чем дома, — и теперь, похоже, Франческа уже вообще не человек. Доверять Либби некому, кроме себя самой и Сары. Одна она не выживет. Она выходит в коридор и бросается следом за женщиной.

Цепь громовых раскатов прокатывается над озером и островом, громко нарастая с запада и затухая к востоку. Спустя несколько мгновений в самом доме поднимается другой гул — тихий и недолгий; сопутствующие ему сотрясения едва заметны, но всё же достаточны, чтобы задрожала поверхность вина в бокале, стоящем на столике для рисунков.

Лис, обнюхивая всё подряд, выходит из мастерской, пересекает холл и направляется в гостиную — Кэти следует за ним.

Сначала его поведение казалось всего лишь поведением зверя, который исследует новую для себя обстановку. Теперь же она связывает его с вибрациями, проходящими сквозь дом, словно запах, который может учуять только он, и звук, который слышит она, должны быть как-то связаны.

Это места, не подверженные землетрясениям. До Калифорнии отсюда пару тысяч миль, и эта часть континента считается стабильной.

Вспоминая глубинные бомбы, которые накануне вертолёты сбрасывали в озеро, она задаётся вопросом: не означает ли то, что она слышит и ощущает, что на Рингроке снова подрывают взрывчатку.

Другой шум заставляет её выйти в коридор. Входная дверь дребезжит в коробке. Она могла бы списать это на порывы ветра, но не тогда, когда видит, как дверная ручка ходит взад-вперёд.

Хэмптон Райс, в каком бы безумном состоянии он ни пребывал, всё ещё где-то там, снаружи. И Роберт Зенон — тоже.

Окованная железом дубовая дверь толщиной в три дюйма куда прочнее двери лодочного сарая. И всё же несколько очередей из AR-15 выбьют замок.

В последний раз, когда она видела Райса, казалось, он потерял оружие. Если он его нашёл, то мог настолько обезуметь, что уже не вспомнит, как им пользоваться.

Она вспоминает, как на миг прояснились его глаза, как к нему вернулся разум, как внезапно отчаянно прозвучал голос. Ради бога, уходи, убирайся отсюда, спасайся. Это эпицентр. Если он когда-то и был её врагом, в тот миг он ей врагом не был. Все, кто живёт здесь, скоро умрут. Все в радиусе многих миль. Миль и миль.