Теперь она нарезает шестую грудку кубиками, крошит спаржу и режет несколько сырых грибов. Замороженный сахарный горошек оттаивал на бумажном полотенце. Она складывает всё в миску, добавляет оливковое масло и приправы. Пакет риса с маслом и изюмом разогревается в кастрюле с кипящей водой.

За окнами, перечёркнутыми перекладинами, горит жжёно-оранжевый свет.

Она наливает себе вторую порцию вина, закупоривает бутылку, берёт бокал, выходит в коридор, открывает входную дверь и шагает наружу.

На востоке небо — густой сапфир, уходящий в чёрное. Пока она выходила к сумеркам, западное небо потемнело до кроваво-оранжевого.

Хотя здесь, у земли, с наступлением сумерек установилась неподвижность, кружевные облака размазал высокогорный ветер. Уже не филигрань — тёмная размазня, будто след какой-то неприятной органической массы.

В небе ни одного вертолёта. Если по озеру и ходят лодки, то без ходовых огней.

Рингрок — фейерверк, сияющее великолепие, царство лучей и маяков. Ни в одну из прежних ночей она не видела его и на десятую долю таким ярким. До сих пор ей и в голову не приходило, что дальний остров так щедро освещён электричеством.

Она стоит на пороге, озадаченная, с лёгким холодком тревоги. Будто там включили все лампы — чтобы заглянуть в каждый угол и под каждую кровать.

Раздумья ей ничего не дают. И хотя терять ей почти нечего, то, что осталось, — драгоценно. Она не станет рисковать этим, потакая любопытству. Сейчас в Америке такое время: те, кто устанавливает правила, считают вопросы не интересом, а любопытством. Любопытных называют лезущими не в своё дело; им не оказывают уважения и почти не проявляют к ним милости.

Она возвращается в дом и запирает толстую дубовую дверь.

Переходя из комнаты в комнату, она опускает плиссированные шторы на всех окнах. Делает она это не из-за зрелища на Рингроке. Каждый вечер на закате она по привычке изгоняет ночь шторами.

За более чем два года, что она живёт здесь, никто, по крайней мере насколько знает Кэти, не высаживался на этот остров без приглашения. Она ни разу не видела у окна чужого лица. На своих бесчисленных долгих прогулках по этим ста тридцати акрам она не находила ни одного следа — кроме своих собственных.

Она подозревает, что ритуал со шторами скорее символический, чем практический. Подсознательно она отгораживается от чего-то иного, чем внимание возможных незваных гостей. Чего именно — ей ещё не удалось понять.

В кухне есть обеденный уголок — стол и четыре стула. Мебель красивая и крепкая; её сделал Джо Смит, когда вернулся с войны.

Кэти ест здесь, всегда на одном и том же стуле — на том, что стоит спинкой к стене и откуда видно всю уютную комнату.

Джо так и не женился и всю жизнь прожил один. Четыре стула ему были ни к чему, и всё же он сделал ещё три — возможно, как выражение надежды.

Иногда Кэти думает: не предвидел ли он, что три четверти века спустя здесь поселится она и ей понадобятся все четыре обеденных стула.

Хотя за ужином у неё часто играет музыка, сегодня она не ставит ни один из дисков. Что Моцарта, что Бетховена — она бы всё равно вслушивалась сквозь музыку, пытаясь уловить любые ночные звуки.

За ужином она всегда читает. Небольшим серо-голубым камешком, найденным на берегу, она прижимает левую страницу, когда та норовит упасть на правую.

Хотя она перечитала всего Диккенса и всего Достоевского не раз, перечитает ещё. Джейн Остин, Бальзак, Джозеф Конрад. Ей отвратительны самодовольство и безумная ярость предубеждений Джеймса Джойса. Её неприязнь к творчеству всех нигилистов ещё сильнее сужает список чтения.

Сегодня она выбрала кое-что полегче: одну из новелл Дафны дю Морье — «Доля секунды». Прежде всего она рассказчица, но в её прозе куда больше глубины, чем признают те, кто считает себя вправе определять, что такое искусство.

Дю Морье сочувствует чужим страданиям, но избегает сентиментальности. Её истории часто мрачные, но никогда не закручиваются в спираль нигилизма. Она понимает: подлинное сострадание благородно и требовательно; а нежность — тщеславная разновидность жалости, которой предаются те, кто хочет чувствовать себя хорошим человеком, не утруждая себя делом.

В последние годы это различие стало для Кэти важным.

Она уже доела ужин, дочитала новеллу примерно до середины — из пятидесяти с лишним страниц, — и раздумывает, не налить ли себе редкий третий бокал вина, когда тишину разрывает высокий жужжащий звук, словно громадный рой разъярённых ос. Источник не на кухне.

Бросив взгляд на одно окно, закрытое шторами, потом на другое, она встаёт со стула — жужжание усиливается. Шагнув в центр комнаты, она понимает: этот звук снаружи ещё и спускается по дымоходу.

Она стоит, слушает, безуспешно пытаясь разобраться, и быстро подходит к ящику со столовыми приборами рядом с варочной панелью. Помимо нескольких ножей, служащих кухне, в ящике лежит 9-мм пистолет Glock. Она держит его здесь, вдобавок к другому — в тумбочке у кровати, — на случай кризиса, который развернётся слишком быстро и не даст добраться до оружия в её студии. Это первый раз, когда она берёт его в руки не на стрельбище и не для чистки.

В этом же ящике лежит фонарь Tac Light длиной восемнадцать дюймов. Она берёт его вместе с пистолетом.

К тому времени, как она подходит к входной двери, звук становится ещё громче. Да, это жужжание — но вперемешку с визгом, тонким, как порез бумагой, и пронзительным, как ледоруб.

Она отодвигает верхний засов, потом нижний и колеблется лишь мгновение, прежде чем открыть дверь.

Кэти предпочитает держать пистолет двумя руками. Однако луна ещё не взошла, а безумное световое шоу на Рингроке — в двух милях отсюда. Её остров тонет в такой кромешной тьме, что она почти слепит, и ей нужен Tac Light.

Она уверена, что может эффективно пользоваться Glock одной рукой. Она занимается с отягощениями, чтобы кости и мышцы выдерживали отдачу, и тренирует кисти, сжимая твёрдый резиновый мяч, чтобы хват оставался сильным.

Ничего не бросается на неё. Луч света показывает, что за ней никто не крадётся. Всё происходит наверху.

Мощный Tac Light выхватывает из темноты движущийся рой — механический и странный. Колёса. Растяжки. Четверные компоновки роторов и стабилизаторов. Антенны. Что-то типа камер, ищущих инфракрасные тепловые сигнатуры. И наверняка — приёмные цилиндры датчиков, прощупывающих что-то помимо видимых целей.

— Дроны, — говорит она, хотя таких прежде не видела. Они в двадцати-тридцати футах над домом, движутся со двора к северо-востоку. Даже когда по ним скользит луч Tac Light, трудно оценить размер, но они кажутся крупными — не меньше пяти футов в диаметре, а может, и все шесть.

Они идут фалангой, параллельными рядами. Даже когда она сужает луч, чтобы он бил мощнее, машины кажутся бесцветно-серыми и плохо различимыми на фоне тьмы. В суровой тишине и в размахе этой операции чувствуется холодная уверенность, подтверждающая её подозрение: машины выстроены с интервалами, перекрывая ширину острова; их не меньше тридцати. Пересекая двор, они набирают высоту, готовясь к деревьям.

Кэти ловит себя на том, что бежит, пытаясь не отстать от дронов, — ею овладевает навязчивое желание сбить один из них. Размер, сложность и само количество этих машин словно доказывают: люди на Рингроке заняты каким-то необычайным проектом. И, очевидно, кто-то из их команды — или проникший туда чужак — украл нечто огромной важности, то, что нельзя было добыть, просто взломав их компьютеры. Им отчаянно нужно найти вора, и они верят, что он или она мог добраться до Лестницы Иакова — её острова, её дома. Она чувствует себя осквернённой. Похоже, они подвергли её риску. А если они такие же, как многие нынешние безрассудные и лживые сукины дети, они будут отрицать содеянное и прятать правду любой ценой. Если ей удастся захватить дрон, это будет доказательством.