Покончив со средством для прочистки, она быстро свинчивает крышку с галлона Clorox. Шёпот немного стих. Она опрокидывает горлышко канистры в слив. Едкие пары отбеливателя перехватывают дыхание, и она отворачивает голову вправо, пытаясь вдохнуть более свежий воздух, и хрипло выговаривает строки из стихотворения Элиота.

— «Не взрывом, а всхлипом».

Когда галлон пустеет, она закрывает канистру и отставляет её в сторону, затем ставит на место корзинку слива. Поворачивает внутреннюю пробку, создавая герметичное уплотнение, которое заодно перекрывает пары, поднимающиеся из стока.

Шёпот прекратился.

Она отходит от раковины, глубоко вдыхая чистый воздух.

Когда у неё отняли семью, у неё не осталось никого, кроме самой себя, но по крайней мере у неё была власть фантазировать о мести и в конце концов решиться жить ради Обещания. Даже если больше ничего не было, у неё оставалась свобода воли — этот главный, жизненно важный дар человеческого существования, — чтобы придать форму своему будущему, каким бы мрачным и урезанным оно ни оказалось.

Но этим вечером, в течение нескольких ужасных минут, у неё отняли даже свободу воли — этот самый основной и драгоценный дар. Её поработили. И если это случилось однажды, значит, может случиться снова.

Лис, сидя на стуле, следит за ней. Поднимает голову, прислушивается, принюхивается. Спрыгивает на пол, возвращается к диванной подушке, которую она приспособила ему вместо лежанки, сворачивается на ней и кладёт подбородок на лапу.

Кэти не может перестать дрожать.

Её отец страдал наследственным тремором — доброкачественным, но досадным; он то приходил, то уходил. Красное вино нередко его приглушало.

Она возвращается к столу, берёт свой бокал и допивает оставшееся в нём вино, леча себя.

Всё ещё дрожа, она стоит и смотрит в потолок, слушая, как дождь барабанит по сланцевой черепице.

За шесть лет до кризиса на Рингроке

Из его личных архивов, хранящихся в высокозащищённом облачном аккаунте:

Давайте отбросим жаргон и слова по сто долларов. Давайте изложим всё языком, который поймёт каждый — даже самый тёмный представитель великого немытого люда, не признающий, что наука — последний бастион честных людей любого пола и расы.

Пять соображений дадут вам базовое представление об организме, который я предпочитаю называть «Протеем», но который несколько моих коллег, более склонных к эффектности, чем я, называют «Молохом».

Первое: Мы знаем, что вся материя во Вселенной возникла из положительной энергии. В момент Большого взрыва не было никакой материи — только энергия. (Под «положительной энергией» я не имею в виду «силу позитивного мышления» и прочую психоболтовню из области самосовершенствования, которой доверчивые люди набивают себе головы). Всем, кто хочет почитать об энергии подробнее, стоило бы обратиться к таблице Ф. Дж. Дайсона «Порядок заслуг» о девяти формах энергии и к связанным с ней материалам, к которым она вас приведёт.

Второе: Будучи живыми существами — созданиями из материи, — мы поддерживаем жизнь, растём и сохраняем активность, поглощая другую материю, то есть пищу.

Третье: А теперь представьте, если сможете, форму жизни, которая питается материей, как и мы, но также может питаться энергией — солнечным светом, теплом, микроволновым излучением — и строить из неё материю так же легко, как из поглощённой материи.

Четвёртое: Далее представьте, что эта форма жизни способна производить новые клетки и организовывать их в ткани и сложные органы в тысячи раз быстрее, чем мы.

Пятое: Такая форма жизни должна быть бессмертной. Если радиоуглеродная датировка её плотной оболочки дала достоверные данные и если это не единственный экземпляр своего вида, то миллионы лет назад она должна была стать доминирующей, если не единственной формой жизни во всей Вселенной.

Твёрдо удерживая в уме эти пять соображений, следует рассмотреть три основных вопроса.

Первый: Почему бессмертный Молох не является единственной формой жизни во Вселенной?

Второй: Почему, вместо того чтобы просто поглощать другие формы жизни, он пытается соединяться с ними и создавать гибридное существо?

Третий: Почему, при всей своей великолепной инженерной мощи, он терпит неудачу, создавая лишь уродливые, жестокие сущности, которые в конечном счёте распадаются?

Правильное, интеллектуально добросовестное исследование этих вопросов приводит нас к множеству теорий, пытающихся дать ответ на каждый из них. Я пришёл к ответам, в правильности которых уверен, и изложу их простыми словами в следующем выпуске этого руководства для неспециалистов, предназначенного помочь политикам, бюрократам, историкам и — откровенно говоря — некоторым другим учёным понять функции этой поразительной формы жизни, историческое значение этого открытия и его последствия для человечества.

Когда мы поймём процессы, с помощью которых Молох создаёт живую материю из энергии, у нас появится технология, которая навсегда изменит человеческую цивилизацию — и к лучшему.

Свирепый ветер взбаламучивает озеро, и маленькая лодка так тяжело бьёт по короткой волне, что Либби сжимает челюсти, чтобы не прикусить язык до крови. Никогда прежде она не выходила на воду в такую грубую погоду и в такой сбивающей с толку темноте. Она работает газом, подбирая идеальную скорость. Стоит слишком сбросить ход — лодка начинает клевать носом на невысоких валах, порой так резко соскальзывая вниз, что появляется риск зачерпнуть воды. Один раз она, наоборот, даёт слишком большой ход, и судёнышко шлёпает по волнам, подбрасывая её на кормовом сиденье; на миг отрываясь от воды, оно влетает в межволнье и так резко кренится, что чёрная вода плещет через левый борт. Никогда ещё левая рука не ныла у неё так сильно от усилия удерживать румпель по курсу.

Когда светящиеся окна дома в Оук-Хейвене остаются у неё за спиной, они подтверждают, что она идёт на северо-северо-запад, к Лестнице Иакова, но дождливая ночь смывает их быстрее, чем она ожидала. Вскоре они исчезают совсем, а впереди по-прежнему не видно ни единого огня. Дом на Лестнице Иакова невелик; окон в нём мало, и они маленькие. Когда тьма смыкается вокруг неё, Либби подаётся вперёд, щурится, пытаясь усилием воли вызвать хотя бы слабейший огонёк лампы на острове, который, как она всё ещё уверена, находится прямо по курсу. Каждая яркая, но мимолётная вспышка бури ничего полезного не показывает, прежде чем небо снова складывает свой свет.

Воображение, подпитанное всеми прочитанными книгами, помогало ей сохранить рассудок все эти семь лет в Оук-Хейвене, но теперь оно её мучает. Она вспоминает золотой день вчерашнего дня, когда вертолёты сбрасывали глубинные бомбы в воду у Рингрока, когда Франческа позвонила, чтобы заверить Сару: ничего не случилось, беспрецедентная акция — часть запланированного эксперимента, и они с Роли останутся ночевать в лаборатории, как иногда бывало. Тогда слова про «эксперимент» показались полуправдой; день спустя уже нет сомнений: это была бесстыдная ложь. Что было в озере такого, что это нужно было уничтожить? Что могло уцелеть после глубинных бомб? Даже в хорошую погоду эта лодка сидит в воде низко. Сейчас её то швыряет носом, то валит на борт. Вода поднимается то у носа, то у кормы, то слева, то справа. Она уже почти ждёт, что в чёрной воде всплывёт какой-нибудь бесконечно странный, светящийся пловец, зацепится одной страшной рукой за борт, потом другой, опрокинет эту лодчонку и вывалит её в воду — или вползёт внутрь во всей своей омерзительной неистовости.

То, что ни Франческа, ни Роли не предупредили Сару бежать с дочерью на материк, либо подтверждает их нарциссизм и высокомерие, либо недвусмысленно показывает, что они были неспособны к той любви, которую родитель должен испытывать к ребёнку. Или и то и другое сразу. Должно быть, они были так уверены в собственной гениальности и в своей способности справиться с любым кризисом, что не могли вообразить, будто облажаются в таком важнейшем деле, как не дать Молоху или любому из его слияний с животными вырваться с Рингрока. А когда они всё-таки именно это и сделали, когда поняли, что гибель надвигается и на них, неужели они были пьяны от крепкого коктейля самовлюблённости и отчаяния, настолько нетрезвы умом, что судьба их единственного ребёнка их уже не волновала? Что толку в гениальности без смирения? Чего она стоит, если не связана нерасторжимым браком с добротой и эмпатией?