За штурвалом каютного катера Либби понимает, что думать о будущем — неразумно. Если представлять себе жизнь, которая была бы у неё, не привези Молоха на Землю, недолго и в отчаяние впасть; а если вообразить ужасы, которые ещё могут сбыться в ближайшие часы, её и вовсе может парализовать страх. Но ей, на беду, достался ум, который не умеет жить только настоящим. Прошлое давит на неё всей тяжестью, а будущее — даже если по великой удаче это будет не война за выживание — всё равно уже не станет идиллией с мужем-лесорубом, с которым она соревнуется в метании топора и кувыркается в постели по пять раз на дню. Может, это и была глупая, почти детская мечта, но она казалась желанной, достижимой и весёлой — а ни одно из будущих, которые Либби сейчас способна себе представить, этими тремя качествами не обладает. Сильнее всего её преследует призрак одиночества: что рядом не будет никого, кому она небезразлична и кто по-настоящему дорог ей самой. Первые семь лет жизни она прожила в душевной изоляции, пока не появилась Сара — Шелли Фрэмингтон, астронавт, но для Либби она навсегда Сара, — а теперь и этот единственный друг ушёл, чтобы уже не вернуться.

Майкл Дж. лежит, свернувшись клубком в углу рубки, мокрый и несчастный, но не скулит. Либби всегда думала, что животные живут только настоящим: прошлое для них неважно, о короткости своей жизни и об опасностях будущего они не знают. И всё же поведение лиса раз за разом словно опровергает это представление. У Роли и Франчески не было ни терпения, ни интереса к домашним животным — они считали их ещё большей тратой времени, чем, ну да, на детей. Может быть, спасение Либби от одиночества — в животных: они куда усерднее заботятся о своём потомстве и, возможно, смогут когда-нибудь позаботиться и о ней.

— Курс точно на восток, — говорит Кэти, сверившись с компасом. — Ты отлично справляешься, милая.

Катер режет волну куда увереннее, чем маленькая моторка Либби, и опасность, что их захлестнёт, уже миновала. Чтобы держать курс, нужна сила: руль тянет течением, ветер бьёт в борт, — но Либби не из тех слабеньких девочек, которые всю жизнь поднимали только флаконы с косметикой, тюбики крема и помаду.

Они проходят чуть южнее острова Оук-Хейвен, достаточно близко, чтобы Либби различила отдельные окна дома, укрывавшего её семь лет, — каждое стекло мягко светится. Возможно, нечто, что когда-то было Франческой, когда-то было и Сарой, нечто, в чьём единственном воплощении теперь теснится множество миров жизни, всё ещё рыщет по этим комнатам в поисках девочки, которой можно поживиться. Живо это существо или уже мертво — дом в стиле кейп-код с его красивой верандой больше не гавань, а угроза, как дом в рассказе или поэме По, где за окнами мерцает свет вечного ужаса, льющийся из ламп самого Ада.

Когда Оук-Хейвен остаётся позади, ливень хлещет в окно рубки, размывая ночь за стеклом, а сама ночь и без того — сплошное месиво дождя и сносимой ветром водяной пыли. В такой час и в такую погоду прогулочных судов на озере нет. Весь трафик — коммерческий: большие корабли со множеством ходовых огней. Даже в этой хмари Либби заметит такого левиафана. Если он пересечёт её курс, она сбросит газ и, если понадобится, возьмёт влево или вправо, чтобы пройти у него за кормой. А если президент — или кто там сейчас главный — уже принял решение взорвать ядерный заряд под объектом на Рингроке, федералы, под тем или иным предлогом, наверняка уже перекрыли движение в зоне взрыва или пустили суда в обход.

За те четверть часа с небольшим после того, как Либби постучала в дверь Кэти, они успели — за кофе — обменяться всем, что знали о положении, в котором оказались, но о прошлом самой женщины Либби так ничего и не узнала: откуда та приехала, как оказалась на Лестнице Иакова, почему живёт одна — если не считать лиса. Можно молча идти эти мили к материку, ожидая взрыва, который либо испарит их, либо хотя бы поднимет волну и захлестнёт катер, так что даже это короткое плавание покажется бесконечным; а можно отвлечься разговором. Но при таких обстоятельствах светская болтовня кажется невыносимой глупостью — как обсуждать рецепт яблочного пирога, стоя в очереди к гильотине. Либби понимает, что запечатанные бронзовые сосуды, все разные, — наверняка погребальные урны с прахом, и это, должно быть, одна из самых болезненных тем, которые только можно поднять. У вселенной, может, и не будет конца, и время будет тикать вечно, но в эту безумную ночь их с Кэти время ограничено — то ли десятью минутами, то ли пятьюдесятью годами, — и, когда над ними уже нависает молчание конца времени, говорить, кажется, стоит только о самом болезненном. И она решается спросить.

Кэти не обижается и не колеблется. Меньше чем за пять минут она сжимает своё испытание в короткий рассказ; чувства у неё задавлены, голос так полон призраков, будто она сама уже мертва и говорит с Либби на спиритическом сеансе, где некий медиум вызвал её обратно в этот мир. Это история о чудовищах, хотя все они — люди, и горе, выпавшее Кэти, Либби не в силах до конца постичь. Деталь за деталью девочка понимает, что это и древняя история, рассказанная во многих книгах внутри одной книги и здесь сведённая к самой сути. Это объяснение состояния мира, которое её родители не позволяли ей читать и о котором она знает только по книгам, что Сара тайком приносила ей, — история, раскрывающая происхождение зла, объясняющая, почему невинные страдают от рук тех, кому не нужна правда, почему она им не нужна и как их презрение к правде делает мир тёмным и всё более тёмным. При всей трагической утрате и всём ужасе истории Кэти рассказывает её так, что не отнимает у неё надежду; Либби не может объяснить, как именно, но это всё равно действует на неё — и она остаётся с сухими глазами и прямой спиной там, где ей впору было бы рыдать, съёжиться и дрожать.

Кэти заканчивает словами:

— Нельзя уступать злу, нельзя уступать тем, кто такое творит, потому что они только этого и хотят: чтобы мы затихли, оцепенели и больше им не отвечали. Эти два года я пыталась понять, как им отвечать, и, честно, получалось у меня плохо. Мой Ави говорил: «Всегда двигайся. Судьбы — мастера-снайперы, и лёгкая мишень — тот, кто стоит на месте». И под «двигайся» он тоже имел в виду: говори правду, делай, что правильно, верь, что твои поступки что-то значат, потому что, когда перестаёшь верить в правду, сам становишься одним из них.

Небо чёрное, и озеро чёрное, но у компаса есть подсветка. Либби видит курсовую риску и линию пеленга. Она держит верный курс, ночь ещё не загорелась, и она намерена держать курс, что бы ни случилось.

После рассказа Кэти о том, как она потеряла свою семью, Либби не прибегает к банальностям, а погружается в задумчивое молчание.

Тьма неприветлива, час поздний, и городок, к которому они идут, невелик и не славится ночной жизнью, однако продвигаются они так хорошо, что Кэти уже ждёт, что вот-вот увидит огни берега.

Она думает о мощности заряда. Если это небольшой боеприпас и он заложен на глубине четырёх этажей под Рингроком, то взрыв может обратить большую часть комплекса в пыль, копоть и лужи расплавленной стали, испарить материнскую массу Молоха, как и задумано, — и почти не причинить вреда за пределами острова. Но в последние десятилетия у многих, кто стоит у власти, заметна склонность к гигантомании во всём: если небольшое решение даёт девяностопроцентный эффект, то программу в десять раз масштабнее считают единственным способом решить проблему полностью. Столкнувшись с угрозой злобного инопланетного существа, способного уничтожить человеческий род, выберут ли политики взвешенные рекомендации экспертов — или, наоборот, постараются набить в систему самоуничтожения Рингрока как можно больше разрушительной силы? Если это не заряд, который можно было бы назвать тактическим, а, скажем, крушитель мегаполисов, способный сравнять Лос-Анджелес с землёй от центра до Беверли-Хиллз, тогда Оук-Хейвен и Лестница Иакова получат ударную волну и, возможно, загорятся от края до края. Даже в этом случае ущерб на материке должен быть небольшим или вовсе нулевым — если не считать последствий радиации.