Кэти знает это чувство. Когда-то весь мир принадлежал ей — прошлое, настоящее и будущее, — но потом у неё остались только остров и настоящее; прошлое стало пустошью, а будущее — лишь продолжением настоящего, дающим надежду, но не открывающим никаких перспектив.

Хотя коридор не длинный, теперь он вдруг словно выдвигается вперёд телескопом, когда она слышит, как всё новые куски кухни обваливаются в подвал, и понимает, что в любой миг сама может провалиться с основного уровня к тому, что голодно ждёт внизу. Верхний свет вспыхивает, вспыхивает, вспыхивает, и её тень раз за разом летит вперёд, к Либби, — как сама Смерть, явившаяся, чтобы скосить душу. Может быть, стены и правда ведёт, а может, это ей мерещится, но одно несомненно: она чувствует, как пол за её спиной трескается и расползается, резко уходя вниз, как балки, черновой настил и сосновые доски валятся прочь, а у самых её пяток разверзается пустота. Справа толчок конструкции захлопывает дверь в её мастерскую, но тут же распахивает снова, перекошенные петли визжат, будто бунгало ожило и враждебно к ней; перемычка трескается и проседает. И теперь уже нет сомнений, что несущую стену между коридором и мастерской выгибает, стойки трещат, гвозди визжат, когда их с мучением вырывает из дерева, которое так долго и крепко их держало. В гостиной слева крошится раствор, и камни из камина, осыпаясь лавиной, стучат о мебель. Лис царапает дверь, а Либби бьётся с тугими засовами, которые заклинило в перекошенных ответных планках, потому что дверной косяк скрутило движением дома. Потолок из сосновых досок гремит доска о доску — будто скелеты лязгают костью о кость. Один засов наконец поддаётся, потом другой, Либби распахивает дверь, и ночь с воем врывается в дом, а она и лис вырываются наружу.

На пороге Кэти оборачивается и смотрит назад, в проход, который они только что преодолели. Потолок завален вправо. Стены накренились, как в комнате смеха. Пол в коридоре почти весь исчез — осталось лишь несколько растрескавшихся балок да обломки сосновых досок. На основном уровне и в подвале свет мигает и пульсирует, из светильника, где лопнула лампочка, сыплются искры. В этом столпотворении сверкающего света и пляшущих теней какая-то сущность пытается подняться из нижнего мира — слишком огромная масса, чтобы пролезть в ширину коридора. Если порождение слияния распалось в то, что Либби назвала «слип-слопом», и если эта масса ушла в почву и просочилась сквозь фундаментную стену, то вместе с ней пришёл и геном червя; теперь это мать всех червей, толщиной с коаксиальный кабель, скрученная в бесконечные извивы, корчащаяся так, будто непрестанно совокупляется сама с собой. Кэти едва не отшатывается от неё, готовая оставить эту тварь рушить дом на себя и разжижаться в смерти, как, по слухам, и заканчивают все подобные существа Молоха на последней стадии. Однако один её признак настолько ужасает Кэти, что она цепенеет — должно быть, так же оцепенел автор Откровения, когда увидел зверя, выходящего из земли и заставляющего каждого мужчину и каждую женщину принять его начертание и навеки связать себя с ним. Тут и там в этой массе — человеческие лица; где-то целые головы, где-то только лики, и всякий раз одно и то же лицо мужчины лет пятидесяти. Возможно, он работал на Рингроке, был учёным в проекте, попал к Молоху и был обращён в слияние, которое ускользнуло, приплыло сюда и уже после прибытия в какой-то момент породило это. Сущность, которая рвётся хлынуть в коридор, чудовищно нефункциональна: она держится на свете и сублимированной еде, воссоздавая искажённое мукой лицо своей первой жертвы безо всякой цели — лицо, беззвучно кричащее и вращающее от ужаса глазами, хотя это уже не тот человек, а всего лишь исполнение роли. Вот плод высокомерия, сорванный с дерева гордыни, — такой же гнилой, как умы тех, кто верит, будто может постичь всё сущее и управлять чем угодно, чем пожелает, кто считает, будто имеет право — выше прав всех прочих мужчин и женщин — определять судьбы соседей, городов, стран и всей Земли по собственной прихоти.

Она отступает от порога, захлопывает дверь и поворачивается к ночи, к девочке, к лису. Накал событий в доме так потряс и перепугал её, что на миг она выпала из большего контекста времени и места; ветер и дождь застают её врасплох. Раскат молнии говорит яростью грозы и полосует остров яростным прожектором, и Кэти уже не уверена, что всё, что вспыхивает в этом свете, осталось прежним, что всё это уже не изменилось и не продолжает меняться под влиянием сущности, рождённой не в этом мире.

Когда вот-вот грянет ядерная стерилизация, им нужны компас, канистра-другая топлива и катерок, который Либби оставила привязанным под пирсом. Если они не успеют и будут испарены, их сотрут из истории человечества. От них не останется даже праха для урны. Не будет никого, кто оплачет и вспомнит их, никого, кто вспомнит Пенни, Реджину и Ави, никого, кто проживёт за них и сохранит Обещание.

— Держись рядом, — предупреждает она Либби, и они вместе, в сопровождении лиса, спешат к лестнице, ведущей к берегу и к эллингу.

В этом похоронном доме много комнат: в одних готовят умерших, в других скорбящие могут проститься с ними у открытого гроба, в третьих продают гробы и оформляют оплату, есть внеконфессиональная христианская часовня, есть помещение для тех, кто предпочитает медитировать, а не молиться, и есть дополнительные комнаты загадочного назначения. Есть, разумеется, и крематорий, при котором не поощряют присутствие скорбящих при самой кремации, а рядом с ним — комната ожидания с примыкающей небольшой уборной для тех, кто всё же считает нужным быть поблизости, пока плоть и кости обращаются в прах.

Эта комната без окон невелика, но, если подумать, скорее всего, даже больше, чем нужно. Вдоль двух самых длинных стен расставлены восемь удобных кресел. Между каждой парой кресел — маленький столик, на котором веером разложено несколько журналов. В одном конце комнаты на стене висит телевизор — для любого скорбящего, кому требуется отвлечься настойчивее, чем позволяют печатные страницы. У четвёртой стены, той, что ближе к двери, стоит стол с кофеваркой, подогревающей кофейник; другие напитки и поднос с печеньем приносят по просьбе.

Кэти не интересуют ни печенье, ни телевизор, ни журналы.

Ей нужны только кофе и мужество, а второго в эти часы дозора порой остро не хватает.

Мягкий ковёр — сапфирово-синий, деревянная панель внизу стен — тёмный орех, сами стены — более бледного оттенка синего, потолок из акустических плит — белый. Картины подобраны так, чтобы навевать покой и создавать ощущение вечности: широкий луг, уходящий к далёким деревьям, весь залитый золотистыми сумерками; лес секвой, где в лучах света видны папоротники, словно усыпанные драгоценностями недавнего дождя.

Тишина здесь глубокая, глухая, и лишь едва слышный шум, в котором Кэти не сразу узнаёт звук пламени, питаемого струями газа под давлением.

Когда проходят часы, консультант по работе с горем по имени Ариэль приносит Кэти урну с прахом Ави. Бронза тёплая от содержимого. Ариэль, похоже, понимает, что этой вдове не нужны утешительные банальности и что лучше всего ограничиться самым простым добрым пожеланием.

Чёрный Cadillac Escalade с тонированными стёклами выезжает за Кэти с парковки похоронного дома. Хотя на машине есть номера, она даже не пытается их записать, потому что никому из властей это не будет интересно. В эти дни за ней следят повсюду, и те, кто ведёт наблюдение, хотят, чтобы она это знала. Она едет прямо домой, чтобы поставить урну рядом с теми, где хранится прах её дочерей.

Поздним днём она приезжает на кладбище, где похоронены её родители. На пригорке ярдах в пятидесяти от неё, между двумя величественными финиковыми пальмами, стоит мужчина и наблюдает за ней в бинокль.

Они не станут устраивать ещё один наезд с бегством или какой-либо иной несчастный случай, потому что, при всём их огромном влиянии на прессу, ещё остались журналисты, которые сочли бы своим долгом расследовать очередную преждевременную смерть.