Её не пустят на собственную землю, пока власти не сделают здесь всё, ради чего явились, и не сотрут все следы того, что именно они сделали. Когда она вернётся, Лестница Иакова, возможно, уже никогда не будет для неё прежней — местом тихого уединения, где спокойно, где она чувствует себя в безопасности, где может выполнить Обещание.

Когда она проходит чуть больше половины пути до бунгало, короткая очередь выстрелов сотрясает день.

Она замирает, разворачивается к стене сосен, прислушивается, ждёт. Треск был таким коротким, что она не может даже предположить, где на острове стреляли.

Проходит минута, другая. Больше выстрелов нет — и она снова в движении.

Как ей ни неприятно это признавать, она не может остаться здесь, не может быть уверенной, что поступает умно, что поступает правильно, пока не знает — кто, что и зачем.

Ей нужно дойти до дома, взять чековую книжку, достать маленький рюкзак, набитый стодолларовыми купюрами, спрятанный в кладовке, и отступить на материк.

Когда правильное кажется неправильным с семи сторон, оно всё равно остаётся правильным — и именно готовность сделать его отделяет быстрых от мёртвых.

Вспомнив одноглазую лань, она идёт осторожно, всматриваясь в тени между деревьями, тесно стоящими вдоль низкого обрыва над берегом, но оставаясь настороже и из-за проходящих мимо судов, которых мало и которые держатся на расстоянии.

Она достигает юго-западного угла острова и продолжает путь на восток. Из песчаной почвы пробивается прибрежная трава, под ногами уже не так коварно. Она ускоряется, беря Glock обеими руками.

Бунгало показывается впереди — выше и слева от неё, отступив от обрыва. Когда она огибает юго-восточный угол, мягкий песчаный пляж переходит в гальку.

Впереди — лодочный сарай и пирс. Она делает всего несколько шагов, прежде чем замечает, что дверь лодочного сарая распахнута.

Если он хочет её смерти — значит, она умрёт. Кто бы ни был там — Зенон или Райс, Зенон и Райс или кто-то, кого она никогда не видела, какой-нибудь тип, который, возможно, уже убил Зенона и Райса, — он вооружён AR-15 и, вероятно, проходил снайперскую подготовку. Кэти может метнуться от одного жалкого клочка укрытия к другому, пробежать пригнувшись, проползти на животе — и всё это не будет иметь значения. С высоты, с крыши дома, откуда бы он ни стрелял, он сможет взять её на прицел, вести и одним выстрелом разнести ей голову, будто мягкую дыню. С патроном .300 Win Mag снайпер способен сделать смертоносный выстрел с тысячи ярдов, даже с полутора тысяч; в данном же случае, хотя у него, скорее всего, не снайперская винтовка, а всего лишь AR-15, расстояние от ствола до цели всё равно что выстрел в упор.

Она торопится по ложу из вылизанной водой гальки и рыбьих скелетов, которые хрустят под подошвами, словно прядёное стекло, поднимается по ступеням на пирс и идёт по доскам к двери лодочного сарая.

Не нужно анализа Шерлока Холмса, чтобы понять: замок выбили очередью из винтовки, и именно этот короткий дробный треск она слышала, когда была уже на середине пути вдоль западного берега острова.

Помедлив, она переступает порог и щёлкает выключателем. Двадцатифутовый деревянный каютный катер стоит там, где она его оставила, закреплённый швартовами носом к ней, всё ещё на воде.

Наверху она одна. Внизу, у места стоянки, тоже никого — и, похоже, на борту катера тоже. С виду всё в порядке.

Если не считать… если не считать того, что стрелок выбил замок не затем, чтобы просто зайти, оглядеться и удовлетворить любопытство.

Спускаясь по трапу, Кэти видит проблему ещё до того, как подходит к судну. Грудную клетку словно сжимает — или сердце раздувается: в груди возникает стеснение, признак душевного, а не телесного, неблагополучия, — и на миг, лишь на миг, у неё подгибаются колени. Можно хоть сейчас повернуть назад. Нет смысла идти дальше — ни единого, кроме отказа верить собственным глазам. И всё же она продолжает идти.

Всегда двигайся, бывало, говорил Ави. Судьбы — первоклассные стрелки, а лёгкая мишень — тот, кто стоит на месте.

Кэти протискивается между закреплёнными концами, садится на планширь, перебрасывает ноги на борт и встаёт на кормовой палубе, позади каюты. От скега и винта до поворотного кронштейна гребной вал по-прежнему крепко зажат на транце. Двигатель снят.

У этого небольшого катера каюта без задней стенки. Ей не нужно заходить внутрь, чтобы понять: двигатель оставили не там. Его нет ни где-то ещё в лодочном сарае, ни вообще там, где она с какой бы то ни было вероятностью сумеет его найти.

Кто-то собирается покинуть остров на её лодке — тогда, когда сам захочет. Он. Или они. А пока что ей не дают сбежать.

Она сходит с катера и замирает у места стоянки, лихорадочно перебирая мысли.

Конические светильники на цепях освещают верхний ярус и бросают на чёрную воду зыбкие отблески, похожие на светящихся рыб, хотя между сваями и под настилом живут тени. Здесь пахнет озером, мокрым бетоном, креозотом и сырой тиковой доской. Вода тихо булькает и журчит, словно в каждом углу невидимые псы лакают из своих мисок, трап поскрипывает от едва ощутимого движения стоянки, а под стропилами птица — в этот час, конечно, сова — встряхивает крыльями, устраиваясь на балке поудобнее.

Всё это знакомо до мелочей — и когда-то успокаивало, — но теперь она всё отчётливее ощущает здесь какую-то новую жуть. Агенты ISA, национальная безопасность и шпионские киношные интриги не объясняют того, что происходит на Лестнице Иакова. И интуиция, и здравый смысл подсказывают ей: скрытая правда глубоко странна, и беда, в которую она, как ей кажется, попала, куда менее страшна, чем беда, в которой она по-настоящему оказалась.

Кэти по-прежнему чувствует себя мишенью, пока поднимается от берега по лестнице, пересекает двор и останавливается у двери дома.

Здесь замок не разнесли выстрелами. Она отпирает ключом, входит в прихожую и закрывает за собой дверь. Прислушивается.

То, что замок был заперт, ещё не значит, что в дом не проникали.

Она умеет зачищать дом и убеждаться, что в нём безопасно. Двигаться, прижавшись спиной к стене. Glock — в обеих руках. Никогда не заглядывать в комнату. Тот, кто заглядывает, получает пулю в лицо. Вести стволом, низко, через порог. Быстро очистить дверной проём — и снова прижаться к стене. Шкафы — та ещё дрянь, но их тоже надо проверять.

Она зачищает четыре комнаты и ванную. Остался только подвал. Чердака, куда можно попасть, в доме нет.

Снаружи ничто не выдаёт, что у бунгало есть подвал. Любой незваный гость, обыскивающий дом, не найдёт никаких следов двери в то нижнее царство.

Джо Смит устроил в спальне обычную, на виду, дверцу в подвал. Работая в одиночку, Кэти выстроила перед прежней стеной новую, образовав три кладовки — каждая со своей дверью. Левая и правая меньше третьей, и там висит одежда. Средняя дверь ведёт в пространство шириной десять футов; в центре — полки от пола до потолка, шириной в три фута, на них — обувь и прочие вещи. Вход в подвал спрятан за этими полками: если отжать скрытый рычаг, защёлка отпускает, и стеллаж можно откатить в сторону, открыв ступени вниз.

Остров — её убежище, дом — её приют, подвал — её последний оплот.

Она освобождает защёлку на стеллажах, отодвигает их и ступает на площадку. Щёлкает выключателем.

Нарастающая тишина кажется зловещей, но она спускается. Оставить поиск незавершённым — всё равно что не искать вовсе.

Она не знает, для чего Джо Смит пользовался подвалом, но Таннер Уолш набил его тем, что называл «литературными архивами», — каждым клочком бумаги, который когда-либо породил: включая множество черновиков рукописей, письма, дневники, погашенные чеки, списки покупок и стопы стихов, от которых хочется съёжиться, — а также запасом отборного шотландского виски, которого ему хватило бы на двадцать лет, если бы страна вдруг снова ввела сухой закон.