Она в студии, когда по дому проходит тот звук, который не гром, — низкий рокот. На этот раз она уверена: он идёт из подвала. С минуту она смотрит в пол, пока звук не затихает, а потом продолжает свой беспокойный обход.

Почему? Почему власти позволяют преступным бандам, терроризирующим целые районы и города, так вольготно существовать? У политиков, генеральных прокуроров, окружных прокуроров и ФБР есть власть разгромить банды и предотвратить большинство их преступлений — убийства, изнасилования, торговлю людьми и нескончаемый поток наркотиков через границу, ненавистные убийства убийства убийства верных мужей и маленьких девочек в воскресных платьях. И всё же люди, у которых есть власть остановить таких, как Хамал, Лупо и Паркер, часто содействуют их деятельности. Может быть, большинство политиков и их назначенцев коррумпированы, но не все же. Неужели те, кто не коррумпирован, так часто оказываются бесполезны, потому что они трусы, ленивы или глупы? Неужели верность партии, классу, клубу или идеологии для них важнее, чем поступать правильно? Почему? Почему они не видят, что преступность и анархия, которым они позволяют расцветать в бедных и средних районах, в конце концов метастазами прорастут в анклавы элиты, где они живут своей привилегированной жизнью? Почему они презирают тех, кто не входит в их круг? Почему они не понимают, что быть частью народа, а не властвовать над ним, — единственный способ выжить для них самих?

Кэти в коридоре, когда из подвала доносится удар и долгий грохот, будто там что-то трясёт припасы и сбрасывает их с полок. Шум затихает, и она идёт дальше, на кухню. Дом на самом деле не сжимается, но сужаются её варианты, и это лишь усиливает клаустрофобию. До сих пор выбор оставаться здесь или выйти в ночь принадлежал ей, но если то, что живёт внизу, решит подняться, а защититься от него она не сможет, у неё останется только ночь.

Какой бы ужас ни вырвался на свободу на Рингроке, это окажется делом рук людей «лучшего сорта» — высокообразованных, изысканных, но в одном смертоносном отношении таких же, как Хамал, Лупо и Паркер: заражённых той же гротескно раздутой самооценкой, столь обычной для психопатичных бандитов, с той же спесью, с тем же отсутствием смирения и эмпатии, с той же опасной неспособностью к самоанализу. Хотя она ещё не знает, что именно произошло на Рингроке, она уже знает, какие люди это сделали. Даже когда она узнает что, удовлетворительного почему не будет. Больше всего её пугает — сдвигает стены к ней и опускает потолок — то, что у людей, пустившихся на этот безрассудный путь и принявших недостаточные меры предосторожности, будет объяснение своих поступков — их почему — которое всякому здравомыслящему мужчине и женщине покажется безумным. Они не станут заглядывать в совесть, чтобы найти истинные мотивы, потому что их представление о себе — лишь картинка; под ней нет никакой сущности, которую можно было бы исследовать. Они ничему не научатся из катастрофы.

Ужас перед врагом неизвестным и непостижимым, странность и крайность угрозы, её непосредственная близость доводят её до точки, где она либо сломается, либо переживёт сатори — внезапное просветление, которое может ослабить её напряжение. Она не ломается. Бездетная вдова, пытаясь справиться со своими утратами, она искала — как теперь понимает, нерационально — понимания зла, даже пыталась воплотить его в зримой метафоре на холсте, которая говорила бы уму и сердцу: Вот почему. Теперь она приходит к пониманию, что почему зла не найти ни в изъянах общества и его институтов, ни в рассуждениях самого учёного и красноречивого философа. Почему зло — в человеческой душе, которую не просканируешь на КТ или МРТ, чтобы обнаружить тёмную массу, и не вскроешь на аутопсии, чтобы узнать, в какой артерии смертельной оказалась кальцификация. Зло — загадка для богословов, а она не богослов. Зло иррационально. Не существует такого исчерпывающего почему, которое её удовлетворило бы. Вместо того чтобы тратить жизнь на бесплодные попытки понять зло и тех, кто его творит, она может не больше — и не меньше — чем сопротивляться ему. Она решила для себя, что Обещание состоит из двух частей: жить и понимать, почему произошло то, что произошло. Теперь она понимает, что вторая часть — сопротивляться.

Когда Кэти снова заходит на кухню, лис уже перебрался с диванной подушки на один из обеденных стульев и сидит насторожённо, как сидел тогда, когда она залила раковину отбеливателем и средством для прочистки труб. Возможно, шум в подвале убеждает его, что на расстоянии от пола безопаснее.

При виде Майкла Дж. Кэти становится легче дышать. Если потолок и опустился, теперь он снова поднимается на прежнюю высоту, и стены больше не кажутся смыкающимися вокруг неё.

— Когда всё это останется позади, — говорит она, — я хочу написать ваш портрет, мистер Лис. И не по памяти — с натуры. Останьтесь со мной, доверьтесь мне.

Когда молния снова спускается с облаков, очертания фигуры на верхней площадке лестницы всё равно не проясняются, но по силуэту Либби почти уверена, что это мужчина. Она считала, что женщина, которую она видела на Лестнице Иакова, живёт здесь одна. Может, она ошиблась. Человек наверху, похоже, смотрит на неё. Ночь хоть и очень тёмная, но он наверняка видит её прямо под собой — однако не спрашивает ни кто она, ни зачем пришла.

Либби берёт инициативу на себя, повышая голос, чтобы перекричать ветер и дождь.

— Я приплыла из Оук-Хейвена. Меня зовут Либби.

Он не отвечает и не шевелится, просто стоит, как тотем, вырезанный из камня суеверным ваятелем и поставленный здесь, чтобы отгонять духов утопленников.

— Мне нужно на материк! — кричит она. — На моей маленькой моторке я туда не доберусь!

Он по-прежнему молчит, но поднимает руки и, вновь подсвеченный бурей сзади, будто дёргает несуществующие верёвки, словно звонит в карильон соборных колоколов — как горбун в том старом фильме про Нотр-Дам, который так любила Сара.

Может, он пьян или не в себе, и это объясняет, почему он торчит под ливнем. По силуэту видно, что дождевика на нём нет.

Стоять здесь и кричать про Рингрок и чудовищ, рассчитывая, что ей поверят, бессмысленно. Либби поднимается ещё на одну ступень.

Мужчина что-то говорит, но недостаточно громко — сквозь пронзительный свист ветра ничего не разобрать.

— Я вас не слышу! — кричит она.

Он перестаёт тянуть несуществующие верёвки и повышает голос.

— Мать? Мать, это ты?

— Нет, — кричит она в ответ. — Я с ближайшего острова. Ваша соседка. Мне нужна помощь.

Он повторяет последние три слова.

— Мне нужна помощь. Мне нужна помощь. Укажи мне путь, Мать. Ты здесь, Мать?

— Я не ваша мать! — кричит она. — Я просто девочка!

— Что случилось с Матерью? Помоги мне найти Мать.

Он возбуждённо жестикулирует, словно отбивается от тучи назойливых слепней, отворачивается от лестницы и идёт вдоль обрыва.

В такую бурю лестница превращается ещё и в водосброс: по ступеням струятся ручейки. Либби, разбрызгивая воду, взбегает наверх и бросает взгляд на маленький каменный дом.

Когда незнакомец снова начинает звать свою мать, в его голосе столько отчаяния, что Либби решает: она попала прямо в разгар чужой беды. Лучшее, что она может сделать, — помочь в поисках. Чем скорее они найдут пропавшую женщину, тем скорее этого человека можно будет уговорить отвезти её на материк.

Идя за ним, она спрашивает:

— Как её зовут? Как зовут вашу мать?

Он и правда может быть пьян: его шатает так, словно невидимые мучители толкают его то в одну, то в другую сторону. Ветер сильный, но не настолько, чтобы валить с ног. Он останавливается и неуклюже разворачивается, явно собираясь пойти обратно. Но вместо этого хватается обеими руками за голову и, всё ещё оставаясь тёмной человеческой тенью, падает на колени, издавая звериное блеяние — вопль невыносимой боли и душевной муки, такой, на какой человеческий голос не способен.