Минуту назад они вышли из Dodge Charger, развязно, как персонажи фильма Тарантино, — а теперь уже снова внутри, и Хамал даёт газу до упора. В пяти кварталах от торговой галереи они, как было оговорено, бросают машину в складе, где специалисты по разборке разберут её и продадут детали в Мексике. Там же ждёт Cadillac Escalade Хамала; они с Лупо и Паркером завершают ночь разврата и утреннее убеждение клиентов завтраком в IHOP.

Они не ожидают, что могли кого-то застрелить в пустой лавке мороженого, хотя, если кто-то из семьи владельцев случайно оказался бы внутри и словил пару пуль… ну, их бы сгубила гордыня: отказ согнуться перед волей тех, кто выше.

На самом деле один член семьи был за витринами-холодильниками с мороженым. Ещё двое — на кухне. Но никто из них не пострадал.

Погибшие были в зоне, где покупатели ждут, пока им соберут заказ на вынос, или садятся за маленькие столики поесть на месте. Среди жертв — Гарри и Эмма, мать и отец Кэти: они покупали кварту «вишнёвого восторга» и ещё одну — «черничный вихрь», чтобы подать к обеду. Гарри и Эмма пришли в лавку прямо из церкви вместе с Пенни и Реджиной, своими восьми- и десятилетней внучками, которых они взяли к себе на день. Девочки получили множественные тяжёлые ранения. Когда их отец, Ави, бывший морской пехотинец, прошедший боевые действия на Ближнем Востоке, опознавал Пенни и Реджину для судмедэксперта, он начал спуск в отчаяние, который приведёт его к тому, что он возьмёт закон в собственные руки, — и закончится его гибелью.

Не вернувшись накануне домой, Франческа наконец ведёт их лодку обратно с Рингрока и прибывает как раз тогда, когда Сара и Либби уже закончили ужинать. Роли с ней нет. Франческе нечего толком сообщить о том, что там произошло и из-за чего поднялась вся эта суматоха. Взрывы, говорит она, были «просто экспериментом». Почему Роли всё ещё на Рингроке, она отвечает лишь: «Он занят», — и вешает ключ от каютного катера на перфорированную доску у задней двери. Сара — экономка-няня-репетитор-кухарка — предлагает сделать мартини, и Франческа соглашается. У кухонного острова, пока готовится коктейль, между Сарой и Франческой пробегают многозначительные взгляды. Юная Либби остро чувствует: одними глазами две женщины договорились поговорить позже. Сара — нечто большее, чем экономка-няня-репетитор-кухарка, но Либби так и не удалось выяснить, что именно это «большее» собой представляет. С мартини в одной руке и с ноутбуком в другой, объявив, что она вымоталась, Франческа собирается уйти в хозяйские апартаменты и принять душ. Прежде чем покинуть кухню, она единственный раз обращается к Либби — задаёт ей два вопроса по культуре ацтеков, которая сейчас в программе, проверяя, не запустила ли девочка занятия.

Пока Сара убирает со стола остатки ужина, Либби выходит во двор и отрабатывает сальто назад, колёса, кувырки и хождение на руках — пока шторм не разразится и не загонит её в дом. Темно, но она могла бы делать гимнастику с завязанными глазами.

Либби четырнадцать, но она не увлекается бой-бэндами, модой и соцсетями ровно так же, как не увлекается анорексией, самопорезами или суицидальными мыслями. На пианино она зажигает, а книги поглощает так, словно это героин. Хотя Сара обучает её дома, Либби — яростный автодидакт, способный самостоятельно освоить почти что угодно, включая метание топориков.

Она прочитала статью про Олимпиаду лесорубов, и мысль о том, чтобы с невероятной точностью метать топорики, по-настоящему её взбудоражила. Большинство родителей не купили бы дочери шесть зловеще острых топориков и целую серию мишеней из дугласовой пихты — четыре фута в диаметре и фут толщиной, — но Либби не обременена благоразумными мамой и папой.

Франческа и Роли — формально мама и папа — предпочитают, чтобы она звала их по именам, а не родительскими титулами, потому что верят: семья успешнее, если устроена строго как социальный договор, а не как многопоколенная кровная линия. Либби почти не получала от Франчески и Роли ласки; однако их холодность она на свой счёт не принимает. Давно уже она поняла, что в матрице личности каждого из её родителей есть прорехи; не умея проявлять привязанность — даже друг к другу, — они заменяют её уважением, а это всё-таки хоть что-то.

Либби действительно получила от них поразительно высокий IQ, и она благодарна за результат их общей ДНК. Они учёные, на двоих у них несколько докторских степеней, и они всегда узнают что-то новое, потому что учиться — это то, чем они занимаются вместо того, чтобы жить. Они дали ей и такую степень свободы, которой у большинства детей нет: всё, чего она захочет, — чтобы побуждать её развивать эмоциональную и интеллектуальную самостоятельность, но ещё — подозревает она — потому что, при всей их колоссальной эрудиции по множеству предметов, они в сущности понятия не имеют, сколькими способами ребёнок может слететь с рельсов, если его совсем не направлять.

К счастью для неё и для них, Либби никогда не хотела ни наркотиков, ни заливать в себя бухло, ни играть со спичками, ни завести собственноручно четырнадцатифутового питона. Её интересы целиком здоровые и в основном безопасные; даже метание топориков полезно, потому что развивает силу верхней части тела, шлифует координацию «глаз—рука» и помогает выпускать негативную энергию, обычную для подросткового возраста из-за того, что организм пытается нащупать правильный уровень выработки разных гормонов. А когда лет через десять она выйдет замуж за лесоруба-красавчика по имени вроде Пола Баньяна, у них будет общее мастерство в олимпийском виде спорта — помимо желания набрасываться друг на друга по пять раз в день.

Вдобавок к уму и свободе Либби получила в подарок Оук-Хейвен. Франческа и Роли островом не владеют, но он прилагается к их должностям на Рингроке. Отец Либби — директор проекта там, а мать — сверхгений, придумавшая институциональные протоколы, системы безопасности, исследовательские процедуры и список экспериментов, которые проводят более сорока тяжеловесов из разных наук. Они живут здесь семь лет. Круто иметь собственный остров — и не надо ходить в обычную школу и слушать, как на тебя монотонно бубнят. Сара переживает, что Либби вырастет без нормальной социализации, но Либби уверена: она будет социализирована несоизмеримо больше, чем Сара.

Саре сорок шесть, она привлекательная, умная, явно отлично образованная, смешная — ей бы жить там, во внешнем мире, гоняться за мужчинами… или за женщинами, если ей интересна такая охота. Ей бы вести бизнес, ходить в круизы к экзотическим портам, готовиться к появлению первых внуков. Вместо этого уже семь лет она на Оук-Хейвене и берёт всего три недельных отпуска в год — и каждый раз проводит их с матерью в Индиане. Либби нравится Сара, но она не понимает её совершенно.

Когда Сары нет, её заменяет Мардж — загадочная женщина лет пятидесяти с лишним, не такая умная, как Сара, и смешная примерно как грибок на пальцах. Есть основания подозревать, что Мардж — офицер в армии, хотя, скорее всего, в российской, где улыбаться разрешают только когда ты в кого-то выстрелил или удачно вторгся в другую страну.

Теперь, в ранней темноте, за островом Рингрок, первая молния разветвляется в облаках и вонзает свои светлые зубья в огромную тёмную тарелку озера. Либби отсчитывает три секунды, прежде чем этот фейерверк догоняет удар грома, потом отсчитывает ещё три — и Сара выходит из дома и зовёт её внутрь.

Поднимаясь по ступенькам на веранду, Либби говорит:

— Знаешь, мне в тысячу раз вероятнее случайно отрубить себе топориком пальцы на ногах, чем получить удар молнией.

— В тысячу раз? Это предполагает, что ты ужасно неуклюжая девочка. Чтобы проверить твою гипотезу, почему бы тебе не принести топорики и не потренироваться здесь, на лужайке? Через час посмотрим, ты кучка тлеющих останков или просто девочка, у которой по-прежнему по пять пальцев на каждой ноге.