Осторожно укладывая в сумку урну Ави, а следом за ней — меньшую бронзовую урну с прахом Кэсси, собаки, Кэти говорит:

— Но если Молох выпустили, он может сливаться со всем живым, что встретит.

Поставив пустую кружку из-под кофе на стол, Либби говорит:

— Так и было с самого побега вчера.

— Что сбежало? — спрашивает Кэти, просовывая руки в рукава непромокаемой ветровки и застёгивая молнию.

Либби говорит:

— Кто-то или что-то, что, похоже, доплыло сюда, на Лестницу Иакова. А сегодня… Франческа. Может, и другие.

— Что-то, способное проплыть две мили?

— Слияние может быть частью морского животного из другого мира — чего-то, что когда-то плавало в чужом океане.

Спеша к кладовой и распахивая дверь, Кэти говорит:

— Дальше.

— Когда оно добралось до Лестницы Иакова — не знаю — может, приняло ещё одну форму, уже сухопутную. Что-то, что хорошо лазает. Может, это вы и слышали на крыше.

В кладовой Кэти сметает с полки пачки макарон, шуршащие пакеты кукурузных чипсов, пакеты сухой фасоли, пластиковые банки с жареным арахисом. В глубине пустой полки сдвижная панель открывает нишу глубиной в фут. В неё втиснут небольшой рюкзак. Внутри — двадцать пять перетянутых банковскими лентами пачек стодолларовых купюр, всего двести пятьдесят тысяч.

Когда Кэти выходит из кладовой, просунув руки в лямки рюкзака и подтягивая поясной ремень, из подвала поднимается затяжной рокот. Стаканы о стаканы, тарелки о миски, сковороды о кастрюли — содержимое шкафов звякает и гремит. Скрипят половицы.

Лис спрыгивает со стула и стремглав несётся в коридор. Там он останавливается, оглядывается на них: шерсть на загривке дыбом, хвост опущен, лапы напряжены.

Когда толчки стихают и остаётся только буря, разбивающая свою плоть о сланцевую черепицу крыши, Либби говорит:

— Вот об этом вы мне и рассказывали за кофе.

Кэти затягивает рюкзак как следует.

— Я не знаю, что там внизу.

— Может, я примерно знаю.

— Ну да, а мне и не надо знать.

Кэти рывком выдвигает хозяйственный ящик, где у неё лежат Tac Light, батарейки и прочие мелочи.

Либби говорит:

— Когда неудавшееся порождение распадается, это, если я правильно поняла из того, что читала, такая мерзкая хлюпающая жижа, клеточный суп.

Кэти даёт ей ножницы и рулон армированного скотча. Прижимает Tac Light к правому предплечью.

— Примотай его, пока я держу. Луч будет светить туда, куда я наведу ружьё.

Пока она обматывает длинную рукоять фонаря виток за витком, Либби говорит:

— Клеточный суп пытается снова стать чем-то, но не может. Он утратил нужную сложность, чтобы принимать указания от материнской массы и формировать себя.

— Хорошо. Хватит. Отрежь скотч.

— Через какое-то время эта жижа из порождения умирает, начинает гнить. Она становится просто удобрением, очень богатым удобрением.

Кэти вспоминает густую траву за домом.

Положив ножницы, Либби говорит:

— Но прежде чем она умрёт, если ей удастся вступить в контакт с живым существом, хоть самым простым, у неё может начаться третья жизнь — ослабленная и недолгая, но всё-таки жизнь. Слияние — в порождение, потом порождение — во что-то ещё более примитивное. Они так предполагали, наблюдая все неудавшиеся порождения в изоляционном боксе.

Девочка хватает со стола дробовик.

Кэти протягивает ей сумку с похоронными урнами.

— Она тяжёлая, но лучше ты понесёшь, а стрелять буду я.

— Она совсем не тяжёлая, — говорит девочка.

— Ладно. Тогда пошли.

— Куда?

— В эллинг.

Кэти берёт AR-15.

— У меня есть канистры с топливом для твоего подвесного мотора, более чем достаточно, чтобы добраться до материка.

— Но в темноте и под дождём, при почти нулевой видимости…

— Я подумала. На моём каютном катере есть компас. Он закреплён сверху на приборной панели. Сорвём его, возьмём с собой. У нас есть шанс.

Дом содрогается.

Много лет назад люди, которых Кэти никогда не встречала и никогда не встретит, люди, которые всерьёз никогда не думают о жизни тех, кто не входит в их круг, распорядились о спешной переделке комплекса на Рингроке, вбросили в проект первые десятки миллионов долларов — при слишком слабом планировании, при слишком малом понимании того, что поставлено на карту и как легко это можно потерять. Это были люди большой учёности и нулевой осмотрительности, чьё воображение было искалечено тем, что их мечты не выходили за пределы фантазий о власти и утопической славе. Они могли бы закрепить инопланетный артефакт снаружи космической станции, где ни один член экипажа не подвергался бы риску; могли бы распорядиться, чтобы его носили вокруг Земли год, два, десять лет — столько, сколько потребовалось бы, чтобы обдумать все возможные пути к катастрофе. Его можно было бы не спускать на планету, пока не выбрали бы место получше, чем остров Рингрок, — в изолированной местности, — не построили бы отказоустойчивый объект и не подготовили бы как следует исследовательскую группу, обученную управлению рисками. Однако те, кто верит в революционные перемены и великие скачки вперёд, всегда приходят в трепет от обещания нового — сверх всякой меры и разума. Когда такие люди правят страной, они становятся мастерами её разорения, — и в этом случае, похоже, именно они инженеры гибели всей планеты. Что бы ни надвигалось в ближайшие дни, уже сейчас они обрекли дом Кэти на разрушение и сделали так, что её выгонят из этого непритязательного Эдема во тьму внешнюю.

Дом содрогается, и пол качается у неё под ногами так, что она едва удерживает равновесие, налетает на стол и опрокидывает один из стульев.

Либби вскрикивает, когда её швыряет на колени. Она вскакивает и хватает ружьё, выскользнувшее у неё из рук.

Белые шторы на окнах хлопают, как белые флаги, дверцы шкафчиков дребезжат, свет мигает, пол ходит ходуном. Под ногами вспучиваются и трещат шпунтованные доски; по комнате сыплется полоса щепок, будто сосновые половицы вздыбили шерсть на загривке. Уверенная, что сейчас из подвала что-то вырвется наружу, Кэти, шатаясь, бросается за Либби, выскакивает в коридор и оглядывается — и в этот миг с грохотом проваливается нечто иное: середина кухонного пола рушится в комнату внизу, утягивая за собой стол и стулья.

Хотя она оставила подвал в темноте, несколько ламп там всё ещё работают. Тени содрогаются в этом подземном пространстве, и то, что их отбрасывает, бурлит среди завалов, разбитого пола, кухонной мебели и опрокинутых стеллажей. Ей хочется знать, увидеть, понять, что там внизу, и она не может перестать прокручивать в голове то, что узнала. Оно питается не только материей, но и светом. Каждое порождение вскоре расползается в липкую жижу, в клеточный суп, который связывается с любыми примитивными формами жизни, какие только найдёт, по-прежнему стремясь пожирать всё вокруг в своём деградировавшем виде, пытаясь стать чем-то более сложным. В подвале есть свет, но есть и запас сублимированной еды — богатая добыча, топливо, на котором это биологически хаотическое существо может попытаться поддерживать себя даже тогда, когда выродится до состояния, в котором уже не сможет сохранять контакт с материнской массой на Рингроке. Желание Кэти увидеть так же велико, как и её страх, и когда шёпот поднимается из подвала, как поднимался раньше, она понимает, что её снова завлекают в состояние любопытства и извращённого влечения, которое приковывает её, как муху приковывают ослепительные узоры паутины и обещание ликёра, которым манит венерина мухоловка.

Либби тоже это понимает и дёргает Кэти за рукав.

— Не слушай. Пошли, пошли, уходим!

Кэти заглушает этот сиренный зов, мысленно повторяя строки Элиота, которые уже однажды её спасли.

Лис стоит в дальнем конце коридора на задних лапах, передние упёрты в входную дверь, голова повернута назад; он инстинктивно встревожен тем, что его убежище стало тюрьмой, которая скоро может превратиться в мертвецкую. Он лает — и ещё раз, чего раньше не делал.